Евгений Викторович Сурмин 
Предварительные решения

Красный Жук – 2

Текст предоставлен правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=70206856
«Красный Жук. Предварительные решения : роман / Евгений Сурмин»: АСТ; Издательский дом «Ленинград»; Москва, Санкт-Петербург; 2024
ISBN 978-5-17-161291-7
Аннотация

Вся страна готовится к войне и крепит боевую мощь. Создаются новые авиадивизии, появляются новые мехкорпуса, строятся новые укрепрайоны от Балтийского до Черного моря. Готовится и боец Первой специальной разведывательно-диверсионной бригады Генерального штаба РККА Иван Жуков с позывным «Жук», все чаще задумываясь о карьере военного.
А вот для майора Самойлова – Командира – война уже началась. И ради будущей победы он готов пойти если не на все, то на многое. Помочь Барсу организовать еще одну базу спецназа? Легко. Поставить на танки минометы? Запросто. Инициировать чистку среди руководства ВВС? Раз надо так надо.
Лето 41-го уже близко, и оно покажет, правильно ли все они поступают, не жалея ни себя, ни других.

Евгений Сурмин
Красный Жук. Предварительные решения

Серия «Военная боевая фантастика»
Выпуск 49 

© Евгений Сурмин, 2024
© ООО «Издательство АСТ», 2024

Пролог 

Евгений прекрасно понимал, что моряком он является только номинально. Сменив гражданский костюм на форму матроса, он так и остался инженером-химиком. Не поменялось даже место работы – научно-техническая лаборатория Артиллерийского научно-исследовательского морского института. И с ее начальником Иваном Ивановичем Греном у него сложились нормальные деловые отношения. Сам прекрасный артиллерист, Грен высоко ценил профессионализм и в других людях и не очень-то обращал внимание на официальный статус Евгения – рядовой краснофлотец.
Будь его, Евгения, желание, так уже служил бы командиром, имел бы свою квартиру и прочие блага. Но тогда пришлось бы бросить доводку «своей» взрывчатки – гексала, – которая обещает быть в два раза мощнее немецкой ТГА.
Принципиально взрывчатка уже создана, осталась кропотливая и опасная работа по выяснению оптимальных пропорций. Поэтому и ютятся они сейчас с женой по углам у друзей, поэтому отказался от выдвижения его кандидатуры на Сталинскую премию. Все ради А-IX-2.
Но какими бы хорошими ни были отношения, сегодня товарищ контр-адмирал смог Евгения удивить. В субботу утром не только нашел его на квартире очередных знакомых, но и прислал машину – черную штабную эмку. Если Евгению не изменяет память, таких машин у Артиллерийского института не было.
Приехавший с машиной незнакомый каплей, представившийся Григорием, передал приказ немедленно ехать в лабораторию на Мичуринскую, взять материалы по новой взрывчатке и сразу в адмиралтейство, там встретят. Кто именно встретит, каплей не знал, но указание разыскать матроса Ледина, причем немедленно, поступило лично от самого адмирала флота товарища Кузнецова.
Собирался Евгений не долго, какие там вещи, если по чужим углам который месяц мыкаешься. Схватил портфель с документами, накинул шинель – и готово. В лаборатории тоже долго не задержался: взрывчатые вещества требуют аккуратности, даже, можно сказать, педантизма. Вот и документация вся на своем месте по полочкам разложена.
Засомневался даже, можно ли документы из лаборатории выносить, но оказалось, товарищ Грен, которого тоже выдернули из дома на службу, знает капитан-лейтенанта лично и все до этого сказанное подтверждает. Иван Иванович уже разговаривал с командующим Балтийским флотом, товарищем Трибуцем, и адмирал поделился информацией, что инициатор всей этой суматохи даже не нарком ВМФ, а совершенно сухопутный начальник Генерального штаба Жуков.
В адмиралтействе Ледина встретили, проводили в приемную командира Кронштадтской военно-морской базы контр-адмирала Вадима Ивановича Иванова.
Потом Евгений два часа ждал, чтобы узнать, что контр-адмирал в городе отсутствует, а ему следует немедленно ехать на аэродром. Хорошо, все тот же каплей Григорий прямо там передал его из рук в руки какому-то пожилому и усатому старшине. А уж тот без промедления посадил Ледина на готовый к вылету серебристый Ли-2. В салоне, к его удивлению, сидели не рыбаки или военные моряки, а самые настоящие геологи, бородатые, с гитарой и уже успевшие пригубить за успешную посадку. Не успели познакомиться, как самолет тронулся, а начальник партии, самый бородатый и не расстающийся с малахаем здоровенный детина, посмотрев на часы, объявил, что самолет стоял на взлетной полосе 24 минуты. Это сообщение почему-то вызвало у всей честной компании взрыв восторга. Оказалось, рейс задержали из-за Евгения, и геологи, ожидая «важную шишку», успели между собой решить, что если задержка будет более получаса, весь полет игнорировать опоздавшего «начальника».
Сейчас полет подходил к концу, под крыльями самолета уже мелькала Москва. С геологами Евгению повезло, накормили здоровенными бутербродами и даже почти силком влили 50 граммов спирта. Ледина, питавшегося последний раз еще вчера вечером, даже на какое-то время повело, и он провалился в состояние апатичного спокойствия. Похоже, новый начальник ГАУ Воронов заинтересовался его взрывчаткой и хочет пообщаться лично, да и ладно. За свои разработки Евгений спокоен, если надо, и самому товарищу Сталину доклад сделает.
Откинувшись на спинку кресла, Евгений размышлял, испытывая несколько двойственное чувство. С одной стороны, гордость за то, что его разработку заметили на самом высоком уровне и, судя по срочности вызова, потенциал нового взрывчатого вещества наконец-то оценили по достоинству. С другой, некоторая досада. Еще бы с полгода на доработку и дополнительные испытания – и А-IX-2 можно смело запускать в производство.
Евгений Григорьевич Ледин не знал, что ни у него, ни у СССР этого времени уже нет.

Глава 1 
Игры на свежем воздухе

31 января 1941 г. База 1-й специальной разведывательно-диверсионной бригады ГШ РККА 
– Los!
Иван рванул дергаными прыжками, по колено проваливаясь в снег, стараясь быстрее преодолеть заснеженный участок.
– Schneller! Du wildes, russisches Schwein!
– Урод. – Иван выскочил из снега и в три прыжка оказался у закопченной кирпичной стены. Высота кладки составляла около двух метров, а у самых ног чернел провал неширокого лаза. Выбрать, куда дальше, Иван не успел.
– Beweg! Dich!
Вверх – это хорошо. В прошлый раз в этой дыре весь изгваздался в каком-то помете. «И где они его только достали», – уже оседлав стену, подумал Иван.
Спрыгнул удачно, не зацепив ни одну сигнальную растяжку. Дальше короткий полукилометровый отрезок до покосившегося столба. Не медлить, но и не бежать сломя голову. Отдышаться, напрячь по очереди мускулы, убедиться, что нигде нет опасного травмами напряжения.
По внутренним ощущениям все было в порядке, и шел Иван хорошо, может быть даже в первой десятке.
– What time is it now?
Иван, потеряв секунду, соображая, что от него хотят, посмотрел на солнце.
– Twelve.
– Eleven forty-five. Down.
Черт! Сглазил! Значит, «Лабиринт».
«Лабиринтом» курсанты называли сооружение, имитирующее подвал многоэтажного дома, уцелевший после бомбежки. Излишне говорить, что местные умельцы дополнили его всевозможными ловушками. Убивающие и калечащие, правда, хватило ума не ставить, но на этом, пожалуй, ограничения и заканчивались. Любому курсанту были гарантированы ссадины, вода, грязь и отвратительное настроение по прохождении. И это еще цветочки, а могли и ловушку с краской установить, и дохлую птицу так приладить, что рукой ее обязательно схватишь.
Не забыли наставники и про «минотавра», роль которого обычно исполнял один из инструкторов, прилично владеющий рукопашкой. А три дня назад в «Лабиринте» появились крысы.
Иван замер, раздумывая, в какой коридор свернуть; идти вправо почему-то совершенно не хотелось, и он, недолго думая, выбрал левый, из которого раздавался слабый шорох. С крысами он разберется, а вот нарваться на «минотавра» – однозначно получить не менее пятидесяти штрафных очков.
Судя по всему, с направлением он угадал верно. Двух крыс он атаковал и технично сломал шеи, не дожидаясь, когда они бросятся первыми. А больше ничего интересного и не было. Так что полз Иван хоть и практически на ощупь, постоянно замирая и прислушиваясь, зато спокойно и, можно сказать, относительно комфортно. По пути ему не встретилась ни одна лужа с водой или, того хуже, машинным маслом.
По прикидкам, до выхода Ивану осталось совсем чуть-чуть, и разумно было бы ускориться, несколько сэкономленных секунд лишними точно не будут. Смущало только то, что протекало все уж больно гладко.
Иван в очередной раз замер и попытался впасть в транс, как учил мастер Лю. Примерно через минуту Жуков, так и не дождавшись каких-нибудь озарений, понял, что ученик по этой дисциплине из него так себе. Но бдительность усилил: сэкономленные секунды – это хорошо, а вот практически на финише попасть в ловушку он себе позволить не мог. Ставки на этот раз были особенно высоки – арбалет Скифа. Разумеется, не сам арбалет, а возможность из него вволю пострелять.
На оружие Скифа, с которым он последнее время не расставался, облизывалось большинство наставников, что уж говорить про курсантов. И вот вчера было объявлено, что отделение, лучше других сдавшее итоговый январский кросс, одно занятие по стрелковой подготовке будет изучать, как выразился Ян, «сокровище скифов». Так что борьба с утра шла бескомпромиссная и на пределе сил. Хорошо хоть кросс не устроили, по местному обыкновению, на сутки, а ограничились, как теперь становится ясно, полосой препятствий, рассчитанной на прохождение примерно за шесть часов. За шесть чертовски трудных часов.
В самый последний момент Иван ощутил легчайшее прикосновение к своему лицу и замер. Что-то похожее на волос дотронулось до щеки и вмиг натянулось. Иван, стараясь не делать резких движений, подался назад. Как он ни старался этого избежать, пришлось зажечь спичку.
Метра два пространства, отделяющего его от выхода, были густо завешаны проволочными петлями, свисающими откуда-то сверху. Понадобилось еще три спички, прежде чем вспотевший от напряжения курсант Жуков выбрался на грязный снег за пределами подвала.
Иван лежал на спине с закрытыми глазами и улыбался. Каждая спичка означала штрафной балл, но, уже вываливаясь из какого-то технического люка наружу, он осознал, что впервые прошел этот подлый «Лабиринт», не попав ни в одну ловушку.
– Schnell! Zum Auto! – над самым ухом раздался резкий, как выстрел, крик не поленившегося присесть на корточки инструктора.
Насладиться своим триумфом Ивану дали от силы секунды три.
«Да чтоб вас!» – Уже вставая, Жуков увидел метрах в ста полуторку и побежал.
С десяток инструкторов и столько же курсантов, машущих руками, среди которых из 5-го отделения, к удивлению Ивана, был только Барометр.
«Восьмой!» Неизвестно, сколько набрали штрафных очков семеро курсантов, закончивших испытания раньше него, и сколько сам Иван. Но он восьмой, выбравшийся из «Лабиринта»!
А парни так радовались и подбадривали его еще и потому, что полуторка рассчитана на перевозку в кузове именно восьми человек. Так что ждали только его. Вернее, не его лично, а того, кто придет восьмым.

Уже через пару минут, выполнив одну из самых приятных команд – «По машинам», курсанты уносились в сторону казарм, к еде и теплу. По явственно тянувшему по ногам ветерку было ясно: полуторка им досталась разъездная, то есть не закрепленная за конкретным подразделением. Те-то авто были утеплены по максимуму. И хотя инструктора смотрели на эту самодеятельность с явным неодобрением, но не запрещали, держа данное Командиром слово не вмешиваться в эксплуатацию закрепленных за курсантами машин.
Вспомнив свой автомобиль, Иван непроизвольно улыбнулся, мысленно возвращаясь к тому дню, когда он впервые увидел ее – Лин Мэй. Думать о девушке, которая походя забрала его сердце, Иван сам себе запретил. Зато прекрасно помнил, к каким последствиям в итоге привела вся эта суета с китаянками и докторами – 5-е отделение не успело собрать полуторку в отведенное время.
На следующий день после торжественного митинга по поводу отбытия Барса ухохатывающийся Тор собрал всех оставшихся техников и курсантов 5-го отделения у ангара. Торжественно, ну, насколько это возможно, принимая во внимание тот факт, что он практически не разгибался от смеха и издавал какое-то не то хрюканье, не то фырканье, стараясь не заржать в голос, Тор объявил, что готов осчастливить проигравшее отделение не просто эмблемой, но тотемом.
А потом из ангара выкатилась их полуторка. С розовощеким, одетым в яркий пляжный костюм и смолящим папироску поросенком, нарисованным прямо на водительской дверце. Надпись полукругом, идущая над головой отдыхающего свина, гласила: «Упоротые порося».
Упоротые порося. Упоротые порося! Нет, вы не ослышались, именно так. Именно порося и именно упоротые, что бы это ни значило.
Это, вообще, как понимать?
Когда народ осознал, что он видит, строй техников просто рассыпался. Люди катались по земле и икали от смеха. А вот парни его отделения смотрели на Ивана так, что, наверное, лучше бы побили.
Вдоволь насладившись произведенным эффектом, Тор подошел к кабине и поманил курсантов за собой. Разумеется, за ними сразу же ломанулись и посмеивающиеся техники, ожидающие продолжения веселья.
Прошло несколько минут, прежде чем смех стих и даже самые непонятливые осознали, что Тор все это время молча стоит около левой дверцы авто. И только дождавшись полной тишины, Тор кивнул и жестом фокусника, достающего белого кролика из шляпы, воткнул пальцы прямо в дверь. Народ дружно ахнул, а кое-кто и дернулся осенить себя крестным знамением. Оказалось, поросенок был нарисован на листе бумаги, которую приклеили прямо на металл, да так искусно, что никто не заметил подвоха.
Под первым рисунком оказался еще один, да какой! Не узнать Валерину руку было невозможно. Матерый секач с налитыми кровью глазами и отливающей сталью щетиной готов был ринуться в бой немедленно, а огромные клыки, торчащие из пасти, внушали почтительный трепет. Для особо одаренных над рисунком была надпись, которая с пролетарской прямотой гласила – «Секачи».
Только вот, к сожалению для 5-го отделения, с легкой руки Тора иначе как «упоротые порося» их уже никто не называл.
Хорошо это или плохо? Как посмотреть. С одной стороны, Поросенок – позывной, конечно, так себе, можно бы и обидеться. Только ощущают себя курсанты давно не поросятами из сказки про серого волка, а именно матерыми кабанами, которые и дуб уроют, и не то что волку – медведю наваляют.
Так что слово к делу не пришьешь, а на автомобиле у них смертельно опасный зверь.
Примерно так же думали курсанты и в остальных отделениях, когда все без исключения ринулись просить эмблему-тотем себе. И, как здесь любят говорить, «обломались». Начальству во главе с Командиром, в связи с отъездом Барса, было не до каких бы то ни было эмблем. Да и Валера, оказывается, отбыл в неизвестном направлении и на неопределенный срок. Все, что удалось узнать курсантам, – командировка. Хорошо хоть знающие люди заверили, что очередной номер комикса про приключения Чуви Чубайса выйдет строго по расписанию.
Парни попытались разукрасить машины сами, но попытка была быстро пресечена. Не без удовольствия Макей пересказывал, как Командир отнесся к самодеятельной живописи: «Еще один рисунок, неважно на чьей машине, и у нас будет одно отделение “Секачи” и семь – “Мокрые маленькие медузы”».
Вообще, учиться стало одновременно и легче, и сложнее, как бы парадоксально это ни звучало. Теперь они значительно меньше бегали и копали, а высвободившееся за счет этого время заняли занятия, требующие напрягать мозги и мелкую моторику.
Иван усмехнулся про себя, представляя, как ввернет что-то подобное в разговоре со своим ротным, когда вернется в полк. «Да, товарищ лейтенант, с мелкой моторикой-то в подразделении явно наблюдается прогрессирующая стагнация». Вот он рот раскроет, а Иван ему: «Петр Семенович, что-то вы утратили контроль за жевательной, височной и медиальной мышцами».
Хотя название мышц Иван выучил специально, объем специальных знаний, вложенных в головы курсантов за последнее время, поражал. Вождение и ремонт автомобиля, стрельба из пулемета и снайперской винтовки, минно-взрывное дело и основы фортификации, работа холодным оружием и анатомия, и это далеко не полный перечень.
Но больше всего сержанта Жукова удивляло и даже настораживало, что им давали тактические наставления на уровне роты. Как атаковать перекатами, как организовывать огневые рубежи с фланкирующими огневыми точками и отсечными позициями, как должно быть организовано боевое охранение на марше и как устраивать секреты. Уровень знаний был выше компетенции не только сержанта, но и выпускника военного училища. Если исключить вариант, что по выходе отсюда они получат кубики на петлицы, оставался второй, немного мрачноватый вариант.
Выходит, здешнее начальство не исключает вариант, что в боях части окажутся без командиров уровня взвод – рота. Еще месяц назад такой вывод не на шутку испугал бы сержанта Жукова, и он обязательно обратился бы к наставникам или к комиссару за объяснениями. Но сейчас это был уже другой Иван, смотрящий и на врага, и на боевую подготовку своих однополчан через призму полученных знаний и умений. Сейчас очередное подтверждение того, что война будет кровопролитной, вызывало злость и решимость не подвести Родину, когда придет его время. Вот и не спешил Иван делиться с кем-то своими выводами, считая, что лучше пусть все идет, как идет.
От природы цепкий ум позволил ему заметить, что инструктора уже негласно разделили всех курсантов на две группы. И он не собирался переходить во вторую, к которой наставники едва заметно смягчили требования именно по тактике. Как ни крути, а все люди разные, и по уму тоже. И если физические кондиции достаточно просто были подтянуты питанием и тренировками, то с интеллектом такой номер не проходил. К сожалению, и в 5-м отделении оказалось два курсанта, которым тактика давалась с огромным трудом. Да и остальные дисциплины они схватывали чуть, но медленнее остальных. В обычной части были бы одними из лучших, да то в обычной.
А Иван стал задумываться о карьере военного. Ну а что? Если переживет первые, самые кровопролитные месяцы, то, если помечтать, через год, к концу войны, можно и шпалу получить. А уж звание лейтенанта точно Ивана не обойдет. После войны учеба, конечно: без образования сейчас никак. А там кто знает, на какие высоты его занесет, может, даже полковником.
Вот и старается Иван изо всех сил, слова умные запоминает, попытался в библиотеке книги брать, но не сдюжил, от новых знаний и так голова пухнет, чуть не лопается.
Но интересно, очень интересно. Особенно задания по тактике и, к удивлению самого Ивана, минно-взрывное дело, причем особенно в той части, где дело именно взрывное. Устанавливать, а главное, понимать, где и как устанавливать стандартные мины, конечно, интересно. Но во сто крат интересней делать мины-ловушки с начинкой из всего, что только может взрываться, начиная от артиллерийских фугасов и вплоть до герметичной бочки, на треть заполненной бензином.
Оказалось, взрывчатки кругом просто море: это и удобрения, и горюче-смазочные материалы, строительные и проходческие смеси, военные пороха, тротил, пироксилин и многое-многое другое. А способов с наибольшей эффективностью все это скомпоновать, установить оптимальный детонатор и по-хитрому оставить там, где враг обязательно попадется, существует просто бесчисленное множество.
Подрывник своего рода скульптор или художник. Конечно, как в любой профессии, девять из десяти человек никогда не поднимутся выше уровня подмастерья. Выкопал ямку, положил мину, прикопал. И это правильно, мина опасна своей массовостью.
Только Иван на уровень подмастерья не согласен, да и задатки у него есть. И это не его слова, а инструктора Вара, позывной которого они ошибочно считали произошедшим от фамилии Уваров.
Иван уже не раз замечал, что очень многое тут имеет двойное дно, вот и позывной флегматичного наставника без сокращений оказался Варвар. Уже после окончания Зимней войны, когда вышедший из госпиталя, хоть и с тростью, но на своих ногах, Командир осматривал разрушенный финский укрепрайон, он обронил фразу, что раскурочили доты знатно, не хуже, чем варвары в свое время Рим на копье взяли. Вот и прилип к возглавляющему отделение саперов старшему лейтенанту Уварову грозный позывной «Варвар». А всю их взрывоопасную группу, опять же с легкой руки Командира, между собой стали называть «Вандалы».
Оказалось, чтобы приблизиться по уровню к «вандалам», мало иметь чуткие пальцы и светлую голову, нужна основательная теоретическая база. И сегодня вечером у Ивана первое индивидуальное занятие. Два часа перед сном, которые отделение проведет, изучая радио-дело, сержант Жуков будет грызть гранит науки. Как намекнул…
Грузовик резко вильнул вправо и пошел юзом, опасно накренясь на левый борт.
– Началось, – неожиданно спокойно констатировал Иван, выпрыгивая из автомобиля.
Тренированное тело выскочило, как пробка из бутылки шампанского, которое хорошенько ударили по донышку. Взрыв раздался уже за спиной, специфический звук однозначно указывал на взрывпакет, взорванный где-то под самым кузовом, а запах – на то, что не обошлось без так обожаемой инструкторами дымовой шашки.
Иван прыжком ушел еще правее, смещаясь за борт полуторки. Вовремя. Сквозь дым из машины посыпались остальные курсанты. Но внимание Ивана уже было приковано к двум фигурам, стоящим у квадроцикла.
– Танки!
– Бутылки хватай! – практически одновременно с инструктором Ломом крикнул водитель квадрика.
«Ну кто бы сомневался», – уже подскакивая к рядком выставленной стеклотаре, подумал Иван.
Темно-зеленые, мутные емкости объемом 0,5 и 0,7 литра были заполнены раствором марганцовки и имитировали бутылки с зажигательной смесью.
А танки нужды имитировать не было. Танки были настоящие.
Пробежав еще пару метров, Иван остановился, ища взглядом темные коробки бронетехники. Получил заряд снежной дроби в лицо и инстинктивно зажмурился.
К радости 5-го отделения, Тор стал одним из немногих техников, которые не отправились вслед за Барсом. Поговаривали, что это было связано с работой доктора Спрынова. Так это было или нет, Иван не знал, да и не сказать, чтобы это его интересовало. Главное, Тор охотно делился с ними разнообразной информацией, отвечая на множество задаваемых курсантами вопросов и рассказывая что-то по своей инициативе.
Он же и объяснил, почему танковой атаки следует ждать именно в этом месте. Оказывается, это было единственное в округе достаточно большое открытое пространство, где ветер сдувал практически весь снег с земли. А играть с танками в прятки-догонялки по колено, если не больше, в сугробах было нечестно. То есть, конечно, о таком понятии, как честность, здешние инструктора слыхом не слыхивали. Но вот эффективно обучить курсантов противодействию танкам снег мешал. Даже не сам снег, а оставляемая человеком дорожка следов.
Перед их первой «игрой» Макей произнес короткую речь, суть которой сводилась к тому, что зимой в поле с танком нечего и связываться, да и летом тоже. Но есть один момент: одиночная машина, независимо от толщины брони и калибра орудия, крайне уязвима из-за отвратительного обзора. Особенно если пристрелить командира танка, торчащего из башни.
Так что задача «игры» предельно проста – забросать танки бутылками с зажигательной смесью. У курсантов горючую смесь заменяла подкрашенная вода, а танкисты будут стрелять холостыми – и из пулеметов, и из пушек. Решать же, попали они куда-то или палят в белый свет как в копеечку, доверено сидящим на броне «посредникам».
«Чертов ветер!» – Иван ругнулся и прикрыл глаза ладонью, пытаясь увидеть противника.
– Белые! На один час! Колонной! – раздался справа и чуть сзади голос одного из курсантов 1-й роты.
Теперь Иван их увидел. Немного правее центра наползали два закамуфлированных Т-28 с такими же белыми комками позади башен.
«И куда только раньше смотрел. Вон как утеплились, прям пузыри», – раздраженно оценил Иван облачение «посредников». Засунув бутылки в специальные карманы, нашитые на разгрузку со стороны спины, Иван молча, сберегая дыхание, устремился навстречу танкам, забирая потихоньку влево.

– Самки енотовидной собаки! – Если позволяли обстоятельства, ругаться Иван предпочитал также культурно, по мере сил копируя манеру Барса. Сейчас обстоятельства позволяли: Иван лежал в какой-то рытвине, уткнувшись лицом в мерзлую землю, и старался не шевелиться.
– Аха, как же, нет у танков обзора. Значит, это неправильные танки, и едут они неправильно.
Считать так у курсанта Жукова были все основания: хитрые танкисты пустили машины двумя змейками в противоход. Когда передний отклонялся максимально влево, задний – максимально вправо, и наоборот. Да еще башня первого смотрела на второй, контролируя подходы. Нет ничего удивительного в том, что четверых самых нетерпеливых или, может быть, просто невезучих уже срезали.
Танки шли, выписывая гигантскую восьмерку во все поле, и, казалось, никуда не торопились, покачивая башнями. А вот Ивану не мешало бы и поторопиться: мало того что ледяной ветер до костей продувает, так и ничего кроме штрафных очков, лежание не даст.
Не поднимая головы, Иван тем не менее примерно представлял, где сейчас находятся танки: они надвигаются практически на него, но неизбежно должны проехать левее. И нужно немедленно решать: или отползать вправо, или оставаться. В последнем случае, если его не заметят, Иван окажется прямо за кормой второго танка, в мертвой зоне.
Иван еще сильнее вжался в стылую землю и замер, стараясь даже не дышать.
В этот день удача ему явно благоволила, чертовы железяки, громыхая и плюясь вонючим дымом, проехали совсем рядом, но Ивана не заметили. Жуков приподнял голову – момент был идеальный. Замыкающий танк был метрах в пяти и удалялся, прикрывая Ивана корпусом от второго танка.
Иван вскочил, выдергивая «зажигалки», с такого расстояния промахнуться было практически невозможно. Дальше все случилось одновременно. Иван бросил бутылки, ближний танк качнулся, резко смещаясь влево, а дальний, наоборот, подал вправо, вынося башню из слепой зоны. Одна бутылка, брошенная левой рукой, кувыркаясь, разбилась прямо позади башни, под ногами «посредника», вторая разлетелась, ударившись о правую гусеницу.
Раздался выстрел. И хотя Иван был уверен, что ствол пушки смотрел чуть-чуть в сторону, «посредник» чиркнул рукой по горлу, показывая, что курсант условно убит.
«Ну и черт с вами!» – подумал Иван, испытывая облегчение оттого, что очередное испытание закончилось, и как минимум вничью. Нашел глазами их полуторку, присвистнул.
В запарке боя, хоть и учебного, казалось, что все происходит в нескольких сотнях метров от машины. Сейчас же, если не обманывал глазомер, идти Ивану предстояло чуть более полутора километров.
Правда, метрах в трехстах стоял Бар и махал Ивану рукой, значит, нужно поторопиться, идти вдвоем все-таки намного веселее.
– Убили, Жук?
– Пузырь сказал, что да.
– Пузырь! Ха-ха-ха! Надо парням сказать, точно ведь похож. А сам как считаешь? Если в настоящем бою?
– Бар, ну ты сам подумай. На войне танки вот так зигзагами передвигаются? Убили, значит, убили. Но и я его достал.
– Молодец, так им! Да я и не сомневался в тебе, Жук. Не думал в училище поступать?
– Ну, была такая мысль.
– Правильно! А я хочу на врача учиться. Не, не сейчас, конечно! После победы! – поспешил уточнить курсант Иванов на удивленный взгляд Ивана. – А вот тебе надо дальше по военной линии двигать. Генерал Иван Жуков – звучит!
– Скажешь тоже.
– Не, я серьезно. По тактике ты вот даже лучше Белого соображаешь. Не зря же тебя Командир отметил.
Иван мысленно усмехнулся, вспоминая. Да, Командир тогда курсанта Жукова отметил, только чего Ивану стоило выдержать командирское внимание. Семь потов и килограмм нервов, которые, между прочим, по словам Айболита, не восстанавливаются.

К проверке курсантов на предмет наличия тактического мышления здесь подошли, как всегда, нестандартно и с размахом. Каждый из парней на время стал командиром стрелкового батальона, да еще с такими средствами усиления, что мама не горюй. А чего мелочиться- то.
Изюминка была в том, что средства усиления, местность, боевая обстановка и, конечно же, задача у каждого курсанта были строго индивидуальными. Кто-то атаковал, кто-то оборонялся. Ивану же вводная досталась такая, что хоть на луну вой, хоть стреляйся.
Под началом Ивана в полуокружении оказались стрелковый батальон, две роты саперов и отдельный автомобильный батальон. Сводный танковый отряд противника, до батальона танков и до роты мотопехоты на бронеавтомобилях и мотоциклах, перерезал дорогу, соединяющую батальон с основными силами корпуса, и вышел в наши тылы, попутно разгромив железнодорожный узел «Энск».
Задача Ивана – вывести части, оказавшиеся под его командованием, из намечающегося окружения с минимальными потерями.
В общем, ответ был очевиден даже сержанту. Сажать всех на грузовики и гнать на соединение с корпусом. Благо танки вырвались вперед, а пехота отстала, единственная дорога пока свободна. Малейшее же промедление, наоборот, приведет к катастрофе. Местность кругом лесисто-болотистая, и, если противник успеет оседлать дорогу, к своим придется пробиваться через лес, теряя время и бросив всю материальную часть.
За быстрый ответ начислялись дополнительные баллы, но Иван медлил. В душе что-то скребло, не давая поднять руку.
Вот уже без нареканий отчитались Белый и Марат. Затем явно завалил испытание Зусь, а Иван так и сидел, уставившись в одну точку.
– Думаешь, Жук?
– Так точно!
Иван дернулся, но в последний момент удержался от того, чтобы вскочить, вытянувшись по стойке смирно, зная, что Командир предпочитает общение на равных. Иван подозревал: дело было в том, что убежденность Командира в своем праве командовать и учить была столь незыблема, что не нуждалась в каких-то внешних проявлениях.
– Правильно. Главная обязанность командира – думать. Запомните это, товарищи курсанты. В бою последовательное выполнение пусть не оптимального приказа, как правило, приводит к лучшим результатам, чем метания в желание что-то исправить в свете вновь полученной информации. Разумеется, бывает всякое. Но общее правило таково: лучше что-то делать, чем ничего не делать; лучше продолжать делать начатое, чем отменять. И, разумеется, принимать решения нужно максимально быстро. На войне обязательно возникают ситуации, когда любое решение будет казаться плохим, и будут решения, которые посылают бойцов на верную смерть. Это крест командира, и с этим придется жить. Ваша обязанность – без колебаний принять такое решение и проследить за его исполнением. Если потребуется, самыми жесткими методами. С паникерами и дезертирами командир обязан расправляться без всяческой жалости. А чтобы не было предпосылок к таким постыдным явлениям, нужны две вещи: дисциплина и уважение. Думаю, вам, как сержантам РККА, разжевывать, что это такое, не нужно. Жук, тебе все понятно?
– Так точно! Разрешите отвечать?
– Готов, значит?
– Готов, товарищ командир.
– Ну пойдем. Какой номер карточки?
– Тринадцать.
– Счастливая, значит. Диспозицию я помню, излагай сразу, что решил.
Чтобы встать из-за парты и пересесть за стол экзаменаторов, нужно несколько секунд. Время более чем достаточное, чтобы задавить скребущееся чувство в груди и выбрать очевидный вариант.
Не выгонят же его, в конце концов. Наверное. Единственно верное решение – сажать всех на автомобили и гнать на соединение с корпусом. Задача ясна – стоит вывести части, оказавшиеся под его командованием, из окружения.
– Ну что, Иван, молчишь? Сам вызвался, самому и ответ держать.
– Одну роту оставлю на позициях батальона. Всех остальных посажу на грузовики и займу Энский железнодорожный узел. Если хватит машин, то раненых и документацию с хозвзводом отправлю на соединение с корпусом.
– Так. А не хватит транспорта, стало быть, не отправишь?
– Не хватит, пойдут пешком, кроме тяжело раненных, для них транспорт найдем.
– Так, ну, мне все ясно. А у вас, товарищ батальонный комиссар, есть вопросы к курсанту?
– Есть парочка, как не быть.
«Ну все! Хана мне! То все сидел и улыбался, а мне вопросы».
– Скажи, Иван, ты понимаешь, что рота позиции батальона никак не удержит?
– Да! Понимаю!
– Хорошо. Понимаешь, что все они погибнут или, того хуже, в плен попадут?
«Плен, плен, плен…»
– Да!
«Сейчас спросит, так какого хрена оставляю их там».
– Второй вопрос. Скажи, ты сам, лично, как комсомолец, считаешь, что нарушил приказ командования?
– Да!
«Только выгонят или трибунал?»
– У меня больше вопросов к комсомольцу Жукову нет.
– А вот тут ты ошибаешься, Рашид. Вопросы у нас не к комсомольцу Жукову, а к комбату Жукову.
«Это как понимать? Меня выгоняют или еще нет?»
– Даже подсудимому в суде дают последнее слово. А мы здесь если и судим, то не с целью выяснения – чьей-либо вины или невиновности, а только с целью определить уровень, если можно так сказать, предрасположенности человека к военному мышлению. Так что, комбат Жуков, рассказывай, почему ты отдал именно эти приказы. Давай спокойно и по порядку.
«Вроде не выгнали! Ох, чего говорить-то? Все мысли из головы повылетали».
– Если немедленно не перекрыть дорогу, то неприятель основными силами выйдет за спину нашим бойцам и отрежет весь корпус. А наличие железной дороги позволяет быстро перебросить резервы на это направление.
– Есть ли в этом смысл? Ведь порядка, скажем, пятидесяти танков при поддержке мотопехоты уже прорвались в тыл корпуса.
– Конечно, пятьдесят танков – сила, и попадись им какой-нибудь обоз или штаб, они его разгромят. Но у корпуса вполне достаточно сил справиться с танковым батальоном и ротой броневиков. К тому же, если им заблокировать подвоз горючего и боеприпасов, долго они не провоюют. Вообще, учитывая, что тут одна нормальная дорога, думаю, если мы сумеем сутки продержаться, у корпуса будет хороший шанс восстановить положение.
– Что ж, мотивы комбата Жукова, думаю, всем понятны. Да, товарищи?
Товарищи экзаменаторы закивали и, как показалось Ивану, даже чуть заулыбались.
– Тогда подытожу.
Иван, чуть было немного расслабившийся, опять застыл каменным изваянием.
– С одной стороны, мотивы самые, я не побоюсь этого слова, благородные, с другой – нарушение приказа. Как тут быть? Как рассудить? Прежде всего хочу напомнить, еще фельдмаршал граф Суворов Александр Васильевич сказал: «Хочешь повелевать, научись повиноваться». Я только что сказал, как нужно поступать с дезертирами, а невыполнение приказа есть дезертирство, и никак иначе. Спрашивается, почему мы тогда возимся с товарищем Жуковым? Почему просто не указать ему на недопустимость таких решений и даже их подсудность? Давайте разберемся, товарищи курсанты. Какова суть дезертирства?
Военнослужащий прекращает выполнять свой долг и покидает свой пост с целью спасти свою жалкую жизнь. Паникер при этом еще и орет: «Помогите! Все пропало!» И вообще несется без оглядки, сшибая все на своем пути. Похоже, что комбат Жуков действовал как дезертир и паникер? Нет, не похоже. Но приказ сознательно нарушил. Почему? Не вам, опытным сержантам, мне говорить, что уставы пишутся кровью, что у отдающего приказ всегда больше информации, чем у исполнителя. Но… жизнь всегда сложнее, чем можно описать в самом подробном уставе. И могут возникнуть ситуации, особенно в отступлении, когда вышестоящий штаб будет получать неполную информацию, да еще и с опозданием. Или даже вы получите приказ, намеренно искаженный или отправленный противником. По радио или, например, заставили малодушного командира с пистолетом у виска что-то по телефону приказать. Стоит задуматься, если вам без объективных предпосылок приказывают с хорошо укрепленных позиций уходить в тыл, особенно если вы прикрываете узел дорог, или переправу, или еще какой-то важный в стратегическом плане объект. Что тут можно посоветовать. Включать мозги и думать, что вам чуйка говорит, что партийная совесть подсказывает. Долг солдата – Родину защитить, по сравнению с этим смерть или трибунал – сущая мелочь.
Страшно было Ивану такой приказ отдавать? Конечно, страшно, и думаю, он больше не трибунала боялся, а того, что его наши же не поймут, подумают, что напрасно людей сгубил, а может, и еще чего хуже. Невыполнение приказа – позор, но еще страшнее жить с осознанием того, что ты имел шанс спасти тысячи жизней, но даже не попытался.
– Так, комбат Жуков?
– Да, товарищ командир.
– Что ж, чтобы закончить с моральной стороной вопроса, скажу: я бы поступил так же. Только роту не оставлял бы. Смысла держаться за старую позицию, хоть и обустроенную, нет никакого, а у тебя каждый боец на вес золота теперь. Обратите внимание, товарищи курсанты, Иван совершенно правильно вычленил главное – транспортный узел. Да, с большой степенью вероятности батальон, ставший костью в горле наступающих, будут уничтожать с яростью и всеми доступными средствами. Сколько он продержится против пехотной дивизии? А против двух, трех? Но у корпуса появится реальный шанс избежать окружения. Успеют ли батальон деблокировать? Тут все будет зависеть от решительности командующего и от наличия подвижных резервов.
И на сладкое. В зависимости от того, насколько успешно будет действовать корпус, вас, если, конечно, выживете, могут как наградить, так и под трибунал отдать, сделав козлами отпущения. Но я бы поступил так же. К слову, у немцев тактика оставлять в узлах коммуникаций гарнизоны, подготовленные к осаде, получила название festung, дословно крепость.
Так, значит с этим эпизодом разобрались. Поехали дальше. Жук, новая вводная. По радиосвязи удалось связаться с корпусом, командующий одобрил твои действия и обещает прислать подкрепление. Также тебе передали, что, по данным разведки, в рядах наступающей пехоты замечены самоходные штурмовые орудия «Штуги».
Командир протянул Ивану листок.
– Вот план железнодорожной станции и прилегающей местности. Садись, думай, а мы пока с остальными товарищами комбатами разберемся.
И понеслось… Подкрепление подходило то к нашим, то к немцам, Иван вертелся, как уж на сковородке, отбивая бесчисленные атаки на станцию, а Командир, казалось, только входил во вкус.
Когда поздно вечером «комдив Жуков», а он к тому времени, если считать по совокупности находящиеся в его подчинении части и подразделения, командовал как минимум дивизией, услышал: «Думаю, достаточно», то просто обмяк, чуть не свалившись со стула.
– Сомлел парень, уж больно ты на него насел, Виктор.
– Нормально, ничё он не сомлел, вон глаза живые. Утомился просто малость с непривычки.
– Слушай приказ, комбат. В столовую, а потом спать. И, Рашид, дай ему кого-нибудь в сопровождение.
Сил удивляться у Ивана уже не было.

Очнулся Жук, когда они с Баром уже подходили к грузовику. Оказалось, Константин все это время тактично молчал, не мешая Ивану думать.
– Бар, как думаешь, скоро поедем?
– Да.
– Что это ты так уверен?
– А ты назад глянь.
Иван обернулся, по полю по их следам топали три темных фигурки. Жук с Баром не сговариваясь замахали руками. Призыв был принят и верно понят, фигурки одна за другой перешли на бег.
Пока ехали, выяснили, что поразить врага смогли только трое, включая Ивана, и всех троих условно уничтожил второй танк. Впрочем, курсанты пришли к единодушному выводу, что посредники танкистам подыгрывали.
Так за разговорами и доехали. А потом Ивана взяли в оборот.
– Так, комбат Жуков, – довольный, как стыривший сосиску уличный кот, Макей перехватил Ивана на выходе из столовой, – как сказано в Писании, по делам и воздаяние, дуй к комиссару.
– Зачем?
– За надом! Там все узнаешь. Ты еще здесь? Бегом!
Вообще, Иван уже привык к тому, что инструктора обожают нагнетать. Нет бы просто сказать, зачем он понадобился Комиссару, будут нервы мотать до последнего. Вины за собой он не чувствовал, да и не зря же Макей его «комбатом» назвал, значит, вызывают в связи с этими недавними «тактическими играми». Хорошо или плохо он тогда отыграл? С теми, кто играет плохо, разговор короткий, а на него вон сколько времени потратили. Но почему к Рашиду? При чем тут партия? Нет, понятно, что партия – передовой отряд и без партии никуда. Но все-таки странно. Ладно, чего гадать, сейчас узнаю.
– Вызывали, товарищ комиссар?
– Пригласил. Проходи, садись. Чай будешь?
– Нет, я только что из столовой.
– Тогда сразу к делу. Товарищи тебя уважают, наставники тоже хвалят. Мы тут посмотрели, прикинули, желание учиться у тебя есть, да и способности имеются. Происхождение правильное. Родители у тебя из кресть-янской бедноты, правильно я говорю?
– Да.
– Вот я и говорю, наш, советский человек. Как ты, товарищ Жуков, смотришь на то, чтобы в партию вступить?
– Кто?! Я?!
– Ты. Ох, Иван, видел бы ты сейчас свое лицо со стороны.
Комиссар откинулся на спинку стула и от души рассмеялся.
– Давай все-таки чаю попьем, а ты подумаешь пока.
– Я согласен! Чего тут думать-то.
– Вот, другой разговор. Сейчас напишешь только заявление. Мы бы с Командиром стали твоими поручителями, но по уставу положено, чтобы поручитель знал тебя не менее года. Как думаешь, в твоей части найдутся трое коммунистов, готовых за тебя поручиться?
– Наверное. Не знаю.
– Ладно, это моя забота. Сам позвоню, уточню. А у тебя сейчас другая задача, пока светло на улице. Красивая девушка тебя дожидается, наверно, извелась уже вся. Ох, ну и рожа у тебя, Жуков! Да шучу я, шучу! Не девушка, а две.
Товарищ Рашидов внимательно посмотрел на Ивана и махнул рукой, сержант от переизбытка информации, попросту говоря, офонарел.
– Сейчас иди во двор, там тебя уже ждет Мэй, китаянка. Думаю, помнишь ее. Она у нас фотограф, сфотографирует тебя. Можешь не удивляться, Командир считает, что ты не безнадежен. Если гонять как следует, есть маленький шанс человека из тебя сделать. Так вот, решили мы, авансом, так сказать, написать письмо родителям твоим, выразить благодарность за правильное воспитание сына. Вот и фотокарточку пошлем, пусть видят, какой ты есть весь из себя бравый воин. Ну а где Мэй, там и Юи рядом, уж будь уверен. Задача ясна, боец?!
– Да!
– Через час жду тебя снова у себя, биографию свою напишешь, ну и побеседуем.

Глава 2 
Фотосессия

Наверное, будь новость одна, причем любая, Иван прыгал бы от радости и приплясывал. А вот сейчас они каким-то образом уравновесили друг друга, ну или просто перегрузили те участки мозга, которые отвечают за эмоции. Во двор, во всяком случае, курсант Жуков вышел совершенно спокойно.
А потом увидел Мэй.
Девушки сидели на квадроцикле, именно на, оккупировав широкий капот. Грызли яблоки и болтали ногами. Правда, в этот раз одетые не в комбинезоны кричащих расцветок, а в обычную одежду: тулупчики, теплые стеганые штаны, валенки. Все было подогнано по фигуре, а тулупчики даже имели красно-золотую вышивку в виде иероглифов.
– Мэй, смотри, вон стоит, лыбится. Дурачок, наверное.
– Нет. Это он нас рад видеть. Пусть улыбается, главное, чтобы снова из ружья не целился, как прошлый раз.
– Так это он тебя убить хотел! То-то он мне сразу не понравился.
– Он просто испугался. Я без стука зашла, когда они кушали. Их всего восемь человек было, и ни одного пулемета.
– А… Тогда, конечно, правильно боялись. Но все равно не нравится. У него нос длинный.
– Юи! Ты же знаешь, у северных варваров у всех носы длинные. Зато его солнышко любит, посмотри, какой рыжий.
– Здрасьте, – Иван чуть кивнул, не отрывая взгляда от Мэй.
Китаянки переглянулись и залились звонким смехом.
– Wo xiang ta zhishi zai kan ni, – Юи пихнула подругу в бок и лукаво прищурилась.
– Ta you meili de yanjing,zai xuri de guangmang xia faguang xiang yu.
– Yushi lubao shi women dui bianfu jingang lang shuo shime?
– Zhenxiang. Ta he na ge nanhai de yingguo tonghua gushi li de she yiyang pingjing.
– Ni zhuiru aihe liao ma xiao meimei zai qingwa! – Юи повторно толкнула Мэй локтем в бок и захохотала.
– Wo yao sha liao ni!– возмущенная Мэй заколотила кулачками по спине все еще хохочущей подруги.
– Девушки, может, вам помощь какая нужна?
Девушки замерли, а потом медленно и синхронно повернули голову в сторону Ивана, во взгляде обеих отчетливо читалось: «Оно разговаривает?»
– Лягушонок, между прочим, убил тигра!
Змейкам не нужно было даже перемигиваться, чтобы затеять очередную авантюру. Они понимали друг друга с полуслова, и Юи с ходу включилась в новую игру.
– Старый Тигр слопает сотню таких лягушат и даже не почешется.
– Черный Дракон видит в нем силу. В будущем он может стать вожаком стаи!
– Если помощь не нужна, я пойду. У меня занятия еще.
Только сам Иван знал, чего стоило ему сказать эти слова и повернуться к китаянкам спиной.
– Стоять!
– Стой! Лови!
Перехватить брошенное яблоко Иван успел в самый последний момент. А девчонки как ни в чем не бывало уже махали ему руками.
– Пошли быстрее! Чё ты застыл, нам ехать надо!
– Я Юи Мэнчжоу, а она Лин Мэй. Можешь звать Юля и Мэй, нас так все зовут.
– Иван Жуков, можно Жук. – Подошедший Иван осторожно пожал протянутые ладони, изо всех сил пытаясь абстрагироваться от близости к Мэй.
– Вставай вон на площадку за сиденьями и крепко держись вот за эти штуки. Крепко! Времени мало, так что я из-за тебя не собираюсь как хромая улитка ползти. И на вот, очки надевай.
Иван едва успел вцепиться руками в поручни, как квадроцикл сорвался с места. Жуков хотел спросить, куда они едут, но чуть не захлебнулся потоком воздуха. Пришлось ехать молча, хорошо хоть благодаря очкам не нужно было закрывать глаза.
Долетели вмиг, а если точнее, то через пять минут квадроцикл уже стоял у главного вещевого склада.
– Значит, так, – Юи придирчиво оглядела Ивана с ног до головы, – форму тебе должны были приготовить, иди переодевайся. Потом решишь, как фоткаться будешь.
– Куда идти? Как фоткаться?
– Оиййй… – девушка сморщилась, как будто разжевала лимон. – Ну что ты непонятливый какой. Вот уже тебе руками машут.
Иван обернулся, на самом деле из ангара уже вышли несколько человек и поспешили к ним. Не успел курсант Жуков удивиться такому энтузиазму, как за спиной взревел мотор, и квадрик, обдав его снегом из-под колес, стал стремительно удаляться. Энтузиазм встречающих как ветром сдуло, но шедший первым здоровенный мужик не остановился и, подойдя к курсанту, протянул такую же здоровенную ручищу.
– Сидор.
– Жук.
– Ну пойдем, Жук. Форму я тебе приготовил, все как полагается, полный комплект.
Зайдя на склад, который внутри из-за стеллажей с добром, уходящих в бесконечность, показался Ивану достаточно тесным, Сидор шуганул компанию складских работников.
– Хорошие парни, горячие, работящие, но уж больно до женского полу охочие. Все разговоры о бабах: как до службы у кого было да как потом все невесты их будут. Врут, мама родная, заслушаться можно. – Сидор прижал руку к сердцу и посмотрел куда-то в низкий потолок. – У тебя награды какие есть? – Сидор резко остановился и сверху вниз строго посмотрел на Ивана.
– Только значок «Ворошиловский стрелок». – Жук даже немного опешил от того, с каким напором прозвучал вопрос.
– Этого добра у нас имеется. – Главный кладовщик так же резко зашагал дальше, вынуждая Ивана догонять его чуть ли не бегом.
В малюсенькой отгородке, которую Сидор, вероятнее всего, использовал как кабинет, сержанта Жукова ждал полный набор формы красноармейца, начиная от сапог и фуражки и заканчивая уставными флягой и сумкой с противогазом.
На выходе Сидор еще раз пожал Ивану руку.
– Как закончите, жду назад, так что ты там поаккуратней. Любая вещь – она бережения требует. Ну и девочкам отдельное спасибо передай, что покатались, пока ты тут.
И видя недоумение на лице Ивана, добавил:
– Ты передай, они поймут.
Долго ждать Ивану не пришлось: оказывается, квадроцикл описывал кренделя метрах в ста от склада, и девушки держали выход под контролем.
– Выбрал, как фоткаться будешь?
– Не успел. А как можно?
– Можно рядом с танком, рядом с пушкой и просто на фоне чего-нибудь. Оружие любое из того, что у тебя было до приезда сюда. Ясно?
– А с вами можно?
– Нет.
– Не расстраивайся, дело не в тебе, а в нас. Мы секрет, – Мэй похлопала Ивана по плечу, не догадываясь, что чуть не отправила парня в нокаут.
– Почему секрет? А что вы тут вообще делаете?
– То же, что и ты! Учимся… воевать! Хватит вопросов, Лягушонок! Ты выбрал?
– Почему это я лягушка?! – Иван скрестил руки на груди, всем видом показывая, что с места не стронется, пока не услышит ответ.
– Не лягушка, я лягушонок-почемучка.
– Ну, Юи, что ты его дразнишь! Давай расскажем! То, что можно.
– Ладно, вставай. Сейчас поедем тихо, место выберем. По пути поговорим. Сфоткаем тебя по-разному, потом посмотрим, что выйдет.
– А можно меня на фоне «Союз-Аполлона»?
– Нет. Фотография должна быть сделана так, чтобы даже теоретически исключить возможность идентификации местоположения, где она была сделана. Ясно?
Иван, смотрящий на профиль Мэй, которой пришлось сесть вполоборота к нему, закивал.
– Что тебе ясно?
– Нельзя.
Квадрик вильнул, но сразу выровнялся.
– Сестренка, говори с ним попроще, а то я от смеха в дерево въеду.
– Хорошо, сестренка. Так что ты там спрашивал?
– Почему я лягушка?
– Не лягушка, а Лягушонок. Потому что Лягушонок стал вожаком стаи.
– Какой стаи?
– Волчьей, какой же еще.
– Мэй! Прекрати! Я тебя высажу!
– Слушаюсь и повинуюсь, о великий водитель четырехколесной шайтан-арбы.
– Ах ты коварная! Пользуешься тем, что у меня руки заняты!
– Всё! Всё! – Мэй одновременно подняла руки вверх и умудрилась подмигнуть Ивану. – В Индии есть сказка про мальчика, которого воспитали волки. И которого хотел съесть злой тигр. Пока мальчик рос, волки и другие живущие в джунглях звери: змея, медведь, пантера, – защищали его от тигра. А когда мальчик вырос, то сам убил этого тигра и стал вожаком стаи. Ясно?
– Да. А вы всем курсантам такие прозвища придумали?
Квадроцикл встал как вкопанный, и только маленькая скорость позволила Ивану удержаться ногами на площадке.
Мэй выпала из квадрика на снег и, лежа на спине, била ногой в колесо. Юи легла на руль, плечи ее, казалось, содрогаются от рыданий.
Вбитые инструкторами рефлексы – в любой непонятной ситуации готовиться к нападению – просто кричали: к бою! Ивану стоило огромных усилий не взяться за винтовку и не упасть в снег, выискивая цели. Спасло, наверное, осознание того, что девушки тут существуют как-то наособицу. И веселятся они с момента знакомства с Иваном не переставая. Представить мешающего им инструктора у Жукова не получалось.
– И что я такого смешного сказал?
– Если каждой заготовке прозвище давать, поломается мозг. – Юи отлипла от руля и протянула руку встающей Мэй.
– Ты, Ваня, не обижайся, это не наши слова. Это Командир сам сказал, – Мэй неодобрительно посмотрела на подругу.
– Юи, ну что ты, он не так говорил. Он сказал: «Те инструктора, кто не прошел реальные боевые действия, не думайте, что вы сейчас настоящие хищники, которые смогут порвать кого угодно. Сколько бы вы ни учились убивать себе подобных, сколько бы ни побеждали противника в учебных схватках, вы всего лишь заготовки. Надеюсь, достаточно качественные, но заготовки. И только реальный бой, где на кону стоит жизнь против жизни, покажет, чего вы стоите на самом деле. Ну а по-настоящему матерыми волчарами вы станете не сразу. И не все. Вот когда за плечами будет десяток таких схваток, когда врагов, да не молокососов из пехоты, а серьезных парней навроде британских коммандос, отделение-другое, а вы все еще в строю, вот тогда да, значит, не зря я свой хлеб ел, значит, вырастил настоящую стаю хищников, беспощадных к врагам Советского Союза».
– Слышал, что сестренка сказала? Инструктора, кто войну не прошел, – заготовки. А что уж про вас, курсантов, говорить. Да и не знаем мы никого из вас. Тебя вот первого Командир выделил.
– Если с этой стороны посмотреть, то оно, конечно, так. Но все равно, Лягушонок как-то не очень звучит.
– Да ты не бойся, Иван-Жук, мы твоим не расскажем. Мы умеем хранить секреты. Скажи, сестренка.
– Юи правду говорит, очень хорошо умеем. А ты знаешь, что символизирует жук в Китае?
Иван, приободрившийся обещанием, что это глупое прозвище не узнают остальные, яростно замотал головой.
– И я не знаю, – рассмеялась Мэй, показывая ему язык.
– А я думал, вы всё знаете.
– Всё не знает никто. Но мы очень информированы в пределах своей компетенции. И мы любим учиться. Да, Юи?
– Да. Ты вот любишь читать?
– Конечно! Я пытался брать книги в библиотеке, но честно, сил не хватило надолго. Гоняют нас тут сильно.
– Гоняют. Всех гоняют. Смотри, Мэй, вон вроде шикарное место. Елки, солнце как раз падает как нужно.
– Да. Вполне подойдет, сворачивай.
– Если есть вопросы, спрашивай сейчас, пока тут фотографировать будем, потом уже не сможем отвечать.
– Почему?
– Увидишь.
– А кто такой старый тигр, который слопает сто таких, как я?
– Вставай вон к той елке и старайся не топтать, чтобы снег красиво лежал. Старый Тигр – это мастер Лю.
– Я думал, Пласт. А почему старый? Вроде ему не так много лет.
– Мастеру Лю почти восемьдесят. Он откуда-то с Тибета, там все долгожители.
– Так, ты Мэй слушай, но не замирай. Смотри на меня и улыбайся. Чё ты застыл? Да не как дурак улыбайся, нормально! Плечи расправь, грудь вперед. Куда ты смотришь?! Никуда Мэй не денется! На меня смотри! Плечи! Эх, дать бы тебе сейчас палкой в лоб! Чего ты винтовку тискаешь как девку! Прицелься! Да не в меня, идиот! В небо целься, представь, что по самолету стреляешь. Вот… так… чуть выше… левее чуть… вот. Готово. Вроде снято.
– Уф, я аж взмок.
– Стой! Куда ты пошел?! Зато будешь на человека похож. Все крестьянки в деревне твои будут, как фотокарточку увидят. Давай вставай на одно колено, боком ко мне и целься в лес. Вот, молодец, спину прямей. Всё, готово!.. Теперь вставай лицом ко мне, винтовку к ноге. Подбородок чуть выше, грудь вперед! Да не застывай ты. Расслабь лицо. Мэй, сестренка, зафигачь в него снежком, что ли… Есть! Всё, топай сюда.
– Ух, не думал я, что это так тяжело.
– У вас пословица есть: «Без труда не выловишь и карпа из пруда».
– Это да. А что у тебя за фотоаппарат такой интересный?
– Это… Смотри никому! ФЭД-С, но чуть доработан для военных топографов, ну и еще может кому пригодиться. Таких сейчас в Союзе хорошо если несколько десятков.
– Ну да, и вам доверили…
– Если тебе не интересно, то я ничего больше говорить не буду! – Мэй надула губки и отвернулась.
– Интересно! Очень!
– Что-то незаметно.
Иван на секунду остановился, соображая, как можно показать, что ему очень, ну очень интересно.
– Клянись, что вообще все, что мы тут рассказываем и уже рассказали, останется только между нами. Вообще никому!
– Клянусь! Хочешь, землю есть буду?
– Ты землю сейчас полчаса ковырять будешь. Будем считать, что мы тебе поверили. Спрашивай.
– А Пласт тогда кто, если не тигр?
– Медведь. Если уж из вас тут воспитывают волков, то Пласт – медведь по имени Балу. Учитель и защитник Маугли.
– Маугли?
– Это так лягушонка зовут.
– Ясно. А кто тогда змея?
– Питон по имени Каа. Это наш доктор.
– Айболит?! Почему?
– Прочитаешь – узнаешь. Садись давай. Погнали к танкам.
Хорошо, что погнали они весьма и весьма условно. Так что у Ивана еще оставалось время задать несколько вопросов.
– А Командир кто? Слон? Или лев?
К удивлению Ивана, девушки не засмеялись, а Мэй ответила очень серьезно:
– Он нечто большее, чем просто тот, кто в сказке учит человеческих детенышей становиться волками.
– В Поднебесной империи, откуда мы родом, уже много тысяч лет существует высокое искусство определять характер человека по его тотему. И мы, как девушки благородного происхождения, разумеется, тоже этому обучались.
– Так вы дворянки?
– А для тебя это так важно?
– Нет. Сам товарищ Ульянов был из дворян, да и многие другие товарищи из его соратников. Главное, вы здесь, значит, за советскую власть.
– Хорошо. Так вот, мы что ни на есть самые настоящие принцессы.
– Рот закрой, ворона залетит.
– И ты клялся, что никому!
– Да я могила! Честное комсомольское!
– Ладно. Так ты будешь про Командира слушать?
– Конечно!
– Он – Черный дракон с красными крыльями.
– Кто?! – Иван покрепче ухватился за поручни, но от других реплик воздержался.
– Дракон. У нас считается, что дракон – символ мудрости, могущества, он обладает огромной энергией и управляет явлениями природы. Желтый император на исходе жизни обратился в дракона и взмыл в небеса. Разумеется, если бы дело было в Поднебесной, дракон был бы золотым и без крыльев. Но русский дракон служит Красному императору, поэтому у него красные крылья феникса.
– Какому еще красному императору?
– Ой-й. Ну, Советскому Союзу. В данном случае тут можно поставить знак равенства. Ты же не будешь спорить, что цвет Советского Союза – красный?
– Не буду.
– Красный цвет символизирует юг и радость жизни. Красному цвету соответствуют солнце и огонь, то есть созидательная энергия и стремление человека вверх, к самосовершенствованию. Красный – это радость. У нас, например, невеста надевает красные наряды. А – Огненный император Янь-ди научил людей растить хлеб.
– А феникс символизирует красоту, возрождение и вечный цикл жизни.
– Так это же прям про нас! Про коммунизм! И Советский Союз возродился на обломках царской России, чтобы нести радость и счастье всему мировому пролетариату!
– Черный дракон – Сюаньлун – на красных крыльях поднимется к самому солнцу, и для него не будет дела, которое он не смог бы совершить.
– А почему черный-то? Мрачноватый цвет, – нашел в себе силы спросить Иван, пораженный величием и масштабностью открывшегося перед ним неизвестного ранее мира.
– Это у вас! У нас цвет траура – белый. А черный цвет – это символ севера, металла и зимы. А также черный символизирует познание и ученость, углубление в непознанное. В Китае считается, что черный цвет произошел в процессе горения и образования сажи, из которой потом стали делать чернила. Ясно?
– Но разве Командир – ученый?
– А ты думаешь, все его дела – вас, балбесов, учить?! – Рассерженная Мэй засверкала глазами и даже притопнула ногой.
Иван так и думал, вернее, до этого момента вообще не задумывался, чем занимается Командир, когда не проводит занятия с ними. И вообще, почему большую часть времени проводит вне базы.
Но сейчас все кусочки мозаики, все странности, все шепотки, все то новое оружие, которое еще не успело поступить в войска, но уже было у них, все картины с абсолютно фантастическим сюжетом никак не могли сложиться в цельную картину в голове Жукова. Все, что приходило на ум Ивану, было как-то мелко для той исполинской личности, что нарисовали перед ним китайские принцессы. Так что оставалось только не ломать голову, а идти по линии наименьшего сопротивления.
– Конечно, не думаю. А какой дракон Комиссар?
– Хитрец! Ха, Юи, ты видишь, он тему меняет.
– Он не видит картину целиком, чего ты хочешь. Комиссар не дракон, он Битая Росомаха.
– Росомаха по характеру боец, она никого не боится, а вот с ней связываться опасаются и волки, и рысь. Да росомаха и перед тигром не отступит.
– Это да. Наш Комиссар такой.
– Подъезжаем. Помни: о чем говорили – ни слова.
– Хорошо. Последний вопрос. А Сидор кто? Он вам спасибо передавал за то, что сразу уехали.
– Сидор – барсук. Как все крупные, сильные люди, он добрый и вполне доволен жизнью. А спасибо… – Мэй чуть усмехнулась, – просто в прошлый раз несколько его работников полезли нас щупать, чем нанесли ущерб достоинству наших императорских высочеств. Наивные пастухи думали, что всего лишь двукратный численный перевес дает им какие-то шансы. Пришлось сломать пару конечностей, чтобы они поняли всю глубину своих заблуждений. Потом Сидор, его, кстати, Архип зовут, им добавил, и двух самых наглых перевели в другую часть за драку.
– Правда, нам тоже тогда влетело. Сильно.
– Да. До сих пор, как вспомню, мурашки по коже.
– А…
– Всё, потом. Приехали.
Иван и сам видел, что приехали. Народ отвлекался от своих дел и шел навстречу квадроциклу.
Уже через несколько минут Жук убедился, что поговорить тут действительно не получится при всем желании. Их сразу обступили и закидали девушек приветствиями и вопросами. Китаянок здесь знали и прекрасно к ним относились. На фоне какой техники фотографировать Ивана, выбирали уже всем коллективом.
В итоге сержант Жуков позировал сначала на фоне 76-мм пушки Ф-22, а затем на фоне танка, про который следует сказать особо.
На корпус танка БТ-2 поставили стальной короб, внешне имитирующий башню танка типа КВ-2 с 122‑мм стволом от гаубицы обр. 1909/37. Уродец мог кое-как двигаться, а большего от него и не требовалось. Зато на такой огромной башне поместилась надпись, поясняющая, что танк принадлежит 167-й отдельной тяжелой танковой бригаде «Красный Дональд», и рисунок забавного утенка, одетого в матросскую куртку и красную бескозырку.
В общем, справились довольно быстро, хотя Юи приходилось постоянно отвлекать на себя мужское внимание, давая Мэй возможность нормально работать.
Не успел квадроцикл отъехать от ангара с техникой и ста метров, как Мэй сделала Жукову предложение, от которого невозможно отказаться.
– Иван, а ты еще не видел четвертую часть комиксов про Чуви Чубайса?
– Нет, – Иван мгновенно сделал стойку на такой потенциально многообещающий вопрос и не ошибся.
Следующий вопрос Мэй превзошел его самые смелые ожидания.
– Хочешь, сюжет расскажу, пока едем?
Хочет ли он! Иван чудом не свалился с квадроцикла, чуть подпрыгнув на месте.
– Конечно хочу!!!
– Ты помнишь, что никому?
Иван на секунду задумался, хватит ли ему силы воли не поделиться с товарищами. Впрочем, завтра уже февраль, значит, день, максимум два, и очередная часть комикса будет доступна для ознакомления и обсуждения.
– Помню. Буду молчать.
– Хорошо, тогда слушай. Когда японцы делали своих оборотней, они сначала сделали несколько неудачных, на их взгляд, версий человекозверей. Разумеется, их уничтожили, но не всех, четырем детям с геном грифовой черепахи удалось спастись. Брошенные в мешке в море малыши не захлебнулись, а сумели выплыть и были подобраны японским рыбаком. Рыбак продал их старому корейцу, хозяину цирка уродов. После нескольких лет цирковой жизни, полной всяческих унижений и лишений, подросших ребят случайно увидел странствующий тибетский монах и выкупил их у корейца.
– Охренеть! А что значит «с геном грифовой черепахи»?
– Значит, внешне они были наполовину люди и наполовину черепахи. Увидишь, короче. И способности у них разные были черепашьи.
– Понятно. Поэтому, значит, и не утонули.
– Да, слушай дальше. Монах оказался, во-первых, разведчиком Коминтерна. И! Держись крепче, а то упадешь. Во-вторых, духом-оборотнем.
– Кем-кем?
– Духом-оборотнем, – чуть не по слогам повторила Мэй. – Он тотем давно исчезнувшего тибетского племени воинов, которые с изначальных времен могли оборачиваться барсами.
– Вот ни фига себе.
– Не перебивай. Монах вырастил черепашек и раскрыл им многие секреты воинов-барсов. А потом через горный массив Тянь-Шаня они пешком перешли в Советский Союз, чтобы там на секретной базе, вырубленной прямо в Ваханском хребте, почти на границе с Афганистаном, научиться владеть огнестрельным оружием и другими современными средствами ведения войны. В итоге на Дальний Восток они уже прилетели слаженной боевой группой. Алеша – снайпер, Илья – ракетометчик, Никита – автоматчик и медик, Добрыня – командир группы и подрывник…
По разведданным, которые смогли передать Гаечка с Отверткой…
Только сейчас до Ивана дошло, что китайские разведчицы в комиксах не какие-то абстрактные, а имеют два вполне реальных прототипа.
– …Советскому командованию стало известно, что на территории Магаданской области, в заброшенном золотом руднике, японцы создали перевалочную базу для своих упырей.
На поиски этой базы были брошены десятки групп из самых опытных сотрудников НКВД, пограничников и местных охотников. Через некоторое время прекратилась связь с тремя группами, ведущими поиск на Колымском нагорье в районе истоков реки Омолон, и туда послали наших черепашек-пластунов.
Черепашки благодаря звериному чутью обнаружили засаду и сами взяли в плен офицера-упыря. Затем, благодаря древней, утраченной остальным человечеством технике ментального зондирования, они узнали точные координаты рудника, где японцы устроили базу. Сначала сунулись сами, но, издали оценив систему обороны, вызвали подкрепление.
В течение недели дошли своим ходом и были переправлены на дирижабле «Революционер» три стрелковых батальона РККА, сводная рота пограничников, рота НКВД, тринадцать 76-миллиметровых горных пушек, четыре новейших тяжелых бронеавтомобиля БА-11 и, главное – тридцать два танка БТ-7.
Комбинированным ударом пехоты, артиллерии и танков наши довольно быстро сломили сопротивление японцев и вышли к самому руднику, хотя и потеряли около десятка БТ-7 на минах. Но ворваться внутрь шахты пехота не смогла, остановленная сильным пулеметным огнем. Тогда командование принимает решение выкатить пушки на прямую наводку и в упор расстрелять огневые точки.
– То есть японцы на выходе доты поставили? Тогда правильно. Иначе там всех положить можно.
– Ты будешь слушать?! Правильно! Неправильно! Нашелся тут стратег на мою голову.
– Молчу!
– Вот и молчи. Пока наши пушки долбили вход в базу, в стороне от наступающих, пробравшись по запасному туннелю, вылезли японцы и начали расстреливать советские танки из гиперболоидной переносной установки. На наше счастье, находящаяся в резерве группа черепашек-пластунов облюбовала себе место поблизости и заметила неприятеля. Но все равно из-за того, что японцы расстреливали стоящие танки практически как на полигоне, да еще в боковую проекцию, они успели уничтожить восемь машин, прежде чем были ликвидированы.
Спустившиеся по найденному лазу черепашки с ходу обезвредили пост охраны и сумели взять живым японского унтер-офицера. От него, применив ментальное зондирование, и получили совершенно невероятную информацию. Оказалось, что под Колымским нагорьем существует разветвленная сеть ходов, соединяющая десятки подземных опорных пунктов, лабораторий, складов и даже несколько химических заводов. И все это создавалось как минимум пятьдесят лет, то есть рыть японцы начали еще в конце прошлого века.
Иван присвистнул, но от комментариев воздержался.
– Уничтожив еще несколько постов и постоянно двигаясь вниз, черепашки вышли к перекрестку, находящемуся на несколько уровней ниже того места, где сейчас шел бой. Тут из-за количества охраны пришлось пошуметь. Нужно было немедленно уходить, и черепашки выбрали туннель, из которого отчетливо тянуло морем. Двухметровый в поперечнике, он под небольшим уклоном уходил вниз, постепенно заполняясь мраком, по дну туннеля были проложены рельсы, и в наличии имелось что-то типа пассажирской вагонетки с примитивной системой управления.
На выбор направления повлияло и то, что из противоположного туннеля вылетела дымовая шашка, мгновенно наполнив помещение химической вонью. Запрыгнув в это чудо железнодорожной техники, бойцы отжали тормоз и, с каждой секундой набирая скорость, покатили во мрак неизвестности. Примерно через час, отмахав по подземной железной дороге около семидесяти километров, вагонетка влетела в огромную кучу угля. Оказалось, они приехали к подземному причалу, и как раз сейчас там загружалась небольшая, похожая на бочку подводная лодка.
Добрыня предположил, что такая лодка не переплывет море, и ее где-то в наших водах ждет корабль-матка. Значит, нужно атаковать и захватить, стараясь не убить ключевых членов экипажа. Думаю, тебе понятно, что матросы оказать сколько-нибудь серьезное сопротивление такой разведгруппе не смогли?
– Если их обучали не хуже, чем нас, разумеется.
– Не хуже. Остатки команды и штурмана ментально заставили плыть к кораблю-носителю. Который, между прочим, также оказался гигантской подводной лодкой. Бочкообразная лодка оказалась чем-то вроде грузовой баржи. В Советский Союз она привезла какие-то биологические материалы, про которые ничего не знал даже капитан, а вот назад они вывозили золотой песок. Планировалось загрузить ровно тонну, но сейчас на борту находилось всего четыреста девяносто килограммов драгметалла.
«Вот уроды узкоглазые», – подумал Иван. Перевел взгляд на Мэй и, хотя ее глаза казались ему самыми красивыми на свете, сделал в мозгу зарубку не употреблять в будущем это ругательство.
– Заплыв в стыковочный отсек подлодки «Фудзи» и дождавшись, когда уйдет вода, черепашки стремительно атаковали экипаж. И хотя первоначально им сопутствовал успех, специфика подводной лодки подразумевает множество герметично закрывающихся переборок, группу довольно быстро блокировали. К несчастью для экипажа «Фудзи», это был торпедный отсек. Обе враждующие стороны застыли, боясь нарушить хрупкое равновесие.
А потом японцы предложили беспрепятственный проход на скоростную лодку-малютку и гарантии, что не будут преследовать. Наши сделали вид, что поверили, и попросили время на подумать. Японцы согласились.
Внутри торпедного отсека четыре потных, раздетых по пояс бойца устанавливали взрывчатку, молясь, чтобы ее хватило проделать достаточно большую дыру в десятимиллиметровом стальном корпусе лодки, отделяющем их от океана, и не хватило, чтобы детонировали торпеды, которые разнесут весь отсек на молекулы. Молились, чтобы лодка не опустилась еще ниже тех ста метров, на которых они состыковались. А еще лучше, чтобы подвсплыла хотя бы до пятидесяти, давая им лишний шанс не быть раздавленными океаном.
Снаружи отсека в рубке управления капитан подводного линкора «Фудзи» адмирал Ясука Ямася, одетый в парадную форму, с красными пятнами на лице, чувствовал, как по спине течет холодный пот. Сейчас он даже не брал в расчет тот позор, которым он покроет всю семью и всех славных предков, если допустит повреждение флагмана Японского подводного флота.
Этот поход к берегам северных варваров был, по сути, последними ходовыми испытаниями перед воистину судьбоносной миссией. Миссия, которая раз и навсегда определит главенствующее место Японии во всем мире. Миссия, которая ниспровергнет все «цивилизованные» нации в их истинную, дикую, звериную сущность. Его корабль, его детище, должен обогнуть Евразию и в Средиземном, а еще лучше Балтийском море, выпустить аэрозоль с вирусом. На худой конец подойдет любое другое место подальше от родных берегов. Дальше вирус все сделает сам: он заставит людей случайным образом мутировать, добавляя им генный набор тщательно подобранных животных, и высвободит худшие, самые агрессивные инстинкты, начисто стирая любые поведенческие ограничения. Вторая миссия будет к берегам Америки, ну а потом никто и ничто не сможет помешать победоносной поступи армии императора. Наоборот, те жалкие остатки человечества если и останутся, то встретят их как освободителей и истинных хозяев.
А сейчас весь тщательно спланированный и десятилетиями лелеемый план может, как говорят эти ненавистные русские дикари, «полететь к черту». Из-за жалких червей, засевших в торпедном отсеке его корабля, которых, по рассказам выживших, даже меньше десятка. Из-за труса Куки Муки и всей его трусливой команды, набранной из отбросов, которые привели червей на его корабль. Хотя, может, и не врут, что эти северные демоны отдавали им мысленные приказы, которым было нельзя противиться. Все-таки все как один испросили дозволения сделать сэппуку. Но тогда казнить их нельзя, а нужно доставить их домой, ученым на опыты.
Но главный виновник – жадность адмирала Тото Нетото из штаба флота. Из-за каких-то жалких десяти тонн золота они задержались в этих демонами проклятых водах. И сейчас наперегонки со временем техники ведут воздуховод, чтобы подать в вентиляционную систему торпедного отсека ядовитый газ. Дело осложняется тем, что нельзя шуметь, и самой конструкцией отсека, который специально сделали максимально автономным и даже поставили специальные броневые отражатели, чтобы в случае самоподрыва торпед взрывная волна ушла в океан. Главный конструктор заверил адмирала, что в этом случае повреждений, конечно, не избежать, но они не будут фатальными. И чем меньше будет глубина погружения, тем меньше будут и повреждения корабля. Поэтому вторая гонка, которую вел адмирал, была с глубиной. Лодка всплывала и на всякий случай шла на мелководье. Прижиматься вплотную к Камчатке не хотелось. Но эти черви в торпедном! Оказаться на большой глубине с развороченным корпусом хотелось еще меньше. Да и край дикий даже по русским меркам, медведя встретить намного проще, чем человека.
Показалась крыша штаба, и квадроцикл плавно остановился.
– У тебя еще десять минут. Дослушаешь или рванем форму менять?
– Дослушаю.
– Правильно. Хорошая история должна быть рассказана.
– Мэй, а откуда вы все это знаете? О чем этот адмирал японский думал и все остальное. Прям не комикс, а книга получается.
– А нам рассказали. Валера уехал, и рисовали этот номер сообща; наверное, хуже будет, но мы старались. Вот Командир нам и рассказал, чтобы лучше понимали, как рисовать нужно.
– Ясно.
– Так слушай дальше. Черепашки не успели, газ пустили на несколько секунд раньше. Если бы в отсеке находились обычные люди, неважно насколько хорошо тренированные, то погибли бы в ту же секунду. Но черепашки инстинктивно задержали дыхание и смогли подорвать заряд в самой дальней от торпед части отсека. Прикрыли, разумеется, торпеды всем чем можно, а сами за них спрятались, прекрасно понимая, что если будет детонация, то уж все едино.
Им повезло несколько раз. Вернее, один – когда их подобрал японский рыбак. После взрыва воде понадобилось всего пару минут, чтобы затопить отсек. А японский адмирал Ямася, услышав взрыв, скомандовал экстренное всплытие и самым полным ходом идти к берегу. Черепашки выбрались через дыру в корпусе в океан и, цепляясь за корпус, переползли-переплыли под лодкой на другую сторону.
А так как они не могли уйти, не оставив хозяевам подарка, то торпеды все-таки рванули. «Фудзи» к этому времени практически скребла днищем дно, занимая своей исполинской тушей весь тридцатипятиметровый слой воды. Взрыв мгновенно вырвал огромный кусок обшивки и спрессовал прилегающие к торпедному отсеки, но все же специальная конструкция сумела направить основную энергию взрыва в море. Лодка, частично затопленная и лишенная хода, легла на грунт в трех километрах от берега Камчатки. Крышу боевой рубки от поверхности отделяло всего три метра соленой воды Охотского моря.
Через несколько часов команда в целом выиграла борьбу за живучесть, ликвидировала пожары, обрывы трубопроводов и протечки, а у адмирала Ямаси появилось время подумать о будущем. Долг тяжел, как гора, а смерть легка, как пушинка. Сейчас нужно было думать о Японии. По докладу главного инженера выходило, что нужно не менее двух недель, чтобы силами команды починить подводную лодку в достаточной степени для подводного перехода хотя бы до Хоккайдо. Адмирал распорядился начать ремонт немедленно, но его интуиция кричала, что у них нет этого времени. Ясуке Ямасе не давал покоя первый взрыв в торпедном отсеке. Судя по крену, черви смогли проделать достаточно большую дыру в обшивке, чтобы отсек в считаные минуты заполнился забортной водой, а вот торпеды взорвались уже спустя пять минут после этого. Водолазы, обследовавшие лодку снаружи, никаких тел не нашли, но адмирал отказывался верить в то, что черви сдохли.
И он рискнул выдвинуть радиоантенну, чтобы связаться с колымским подземным центром и прояснить обстановку. Ну а те его в лоб и огорошили – красные захватили два уровня одного из опорных пунктов. Поняв бессмысленность атак, глубже не лезут, но и сковырнуть себя не дают. Судя по всему, ждут подкрепление.
Адмирал Ямася понял, что это конец. Главной защитой всей подземной сети была секретность, теперь неважно, провозятся большевики неделю или месяц, конец будет один. Да и не так неприступны подземные сооружения, как кажутся на первый взгляд. Главное, правильно подобрать инструмент воздействия. Самое примитивное – закачивать нефть и планомерно выжигать уровень за уровнем, коридор за коридором. Да, планы на захват Дальнего Востока придется отложить на десятилетия. Если только… Если только он, адмирал императорского флота Ясука Ямася, не выполнит свой долг.
Примерно в это же время черепашки добрались до поселка Палана, где еще с тысяча девятьсот тридцатого года было радиопочтовое отделение. Не сразу, но им удалось связаться с командованием и рассказать про гигантскую подводную лодку, которая сейчас повреждена и практически выбросилась на побережье Камчатки. Разумеется, черепашки запомнили береговые ориентиры, по которым можно найти точное место взрыва. Еще рассказали, что на лодке находится несколько тонн золота, и самое главное, хоть они и не смогли захватить кого-нибудь из экипажа для ментального зондирования, но смертельно опасная аура давила так, что восприимчивым к тонким энергетическим полям черепашкам было трудно думать.
Короче, в штабе ответили, что смогут перебросить «Союз-Аполлон» не раньше чем через четыре дня, а черепашкам при содействии местного населения следует организовать патрулирование побережья, во избежание высадки десанта. И все эти дни, пока паланское ополчение ждало японский десант, адмирал Ясука Ямася в корабельной лаборатории изготавливал смертоносный вирус. Конечно, получилось в тысячи раз меньше, чем предполагалось загрузить, все-таки лаборатория не завод.
На исходе четвертых суток «Союз-Аполлон» вышел на берег Охотского моря напротив того места, где на грунте лежала «Фудзи», и расстрелял ее из всех калибров. Сам понимаешь, для двенадцатидюймового снаряда, весившего полтонны, три метра воды не преграда. Когда первые снаряды ударили в корпус, протыкая его, как мокрую бумагу, и нанося чудовищные разрушения уже в центральных отсеках, уцелевшие японцы не стали ждать и всеми доступными способами экстренно покинули подлодку. В итоге ополчению удалось выловить из воды и взять в плен более пятисот моряков-подводников.
Только вот ни адмирала Ямаси, ни старших офицеров там уже не было. Буквально за пару часов до этого они на трех лодках-малютках, загруженных вирусом, двинулись в сторону Пенжинской губы.
Вот на этом четвертая часть заканчивается.
– Блин, как мало! На самом интересном!
– А вам сколько ни дай, все мало. Погнали!

– Минута в минуту, молодец. – Комиссар указал Ивану рукой на стул: – Присаживайся.
И только дождавшись, когда курсант Жуков усядется, продолжил:
– Разговор у нас, Иван, будет не быстрый. Поговорим мы с тобой о коммунистах. Кто они такие и с чем их едят. И чем коммунист отличается от любого другого человека. Хочу, чтоб ты понимал, что коммунист – это бой на всю жизнь, и прежде всего бой с самим собой, со своими низменными желаниями. Как сказала бы церковь – с искушением. Но не только. На войне всегда понятно, где враг, а где свои. А вот в мирной жизни, как считаешь, будут у коммуниста враги?
– Конечно, товарищ комиссар! Да и помните, вы сами говорили: самый страшный враг коммунистической идее – внутренний враг. Собственные бюрократы, ну и, я так понимаю, те, кто к ним примажется, что-то для себя выгадывая.
– Готов ты с такими всю жизнь биться?
– Готов!
– Хорошо, а вот скажи мне, Ваня…
И в течение следующих трех часов курсант Жуков отвечал на простые и не очень вопросы, делился своим опытом, слушал рассказы Рашидова про бои с басмачами и совсем не заметил, как пролетело время.
– На сегодня, думаю, хватит, вижу, у тебя уже мозг вскипает. Давай, Иван, иди к своим товарищам. Мы с тобой еще не раз поговорим.
– Да, пойду, Рашид. Ой, извините, товарищ комиссар.
– Ничего страшного. Мы тут одна большая семья. А уж коммунисты вообще, – Комиссар показал Ивану крепко сжатый кулак. – Беги.
Далеко убежать у курсанта Жукова не получилось: дежурный обрадовал его сообщением, что сразу после ужина его ждут в спортзале. Там он и провел оставшееся до отбоя время под чутким руководством самого Богомола. Похоже, руководство посчитало, что сегодня для Ивана лучше закончить день физическими упражнениями, чем вникать в тонкости теории больших и не очень взрывов.
Впрочем, насчет индивидуальности занятия не обманули, руками и ногами Иван намахался так, что по завершении тренировки минут десять просто лежал на татами, не в силах встать. Наверное, это было именно то, что нужно. От всех вопросов дождавшихся его парней доползший до кровати Жук просто отмахнулся и уснул, едва успев накрыться одеялом.

Глава 3 
А был ли мальчик…

Москва. Кремль. Начало февраля 1941 года 
– Здравствуйте, товарищ Сталин.
– Добрый вечер, Лаврентий. Проходи, присаживайся.
Нарком внутренних дел прошел к длинному дубовому столу, обитому зеленым сукном, и, положив перед собой толстую канцелярскую папку, сел.
– Не будем терять время. В феврале прошлого года я тебе поручил собрать информацию об одном человеке и дать ответы на следующие вопросы. Кто он? Можем ли мы ему доверять? И можем ли мы доверять его прогнозам?
Нарком начал подниматься, по привычке одергивая полы кителя, но вождь махнул рукой, разрешая не вставать.
– Сидя докладывай.
– Хорошо, товарищ Сталин. Разрешите тогда, я только мельком коснусь его биографии, а подробнее остановлюсь на моментах, которые выбиваются из обычного хода событий. Если можно так сказать, на странностях майора Самойлова.
– Докладывай, как тебе удобнее, Лаврентий. Думаю, странностей на нем, как блох на дворовой собаке, вон ты сколько бумаг принес.
– Хорошо. Дело особого контроля один дробь сорок, фигуранту присвоен псевдоним «Ямщик». Виктор Степанович Самойлов, тысяча девятьсот шестнадцатого года рождения. Русский. На данный момент вдовец. Родился и проживал на самом юге Тобольской губернии. В деревне Бородинка, находящейся в сорока верстах севернее Омска. До девятнадцати лет ничем особым себя не проявил. Парень как парень. А весной тридцать пятого у него на глазах сгорает вся его семья и семья родного дяди. Сам Виктор спасся чудом, отец его за гармонью послал.
– Так сильно горело, что никто не спасся?
– Скорее всего, поджог. Дом облили керосином, а дверь чем-то подперли снаружи. Было следствие, но виновных не нашли.
– Продолжай.
– Парня видели уходящим в лес. Но сразу не остановили, не до того было, пытались потушить пожар; потом поискали двое суток, не нашли и бросили. Решили, что рехнулся с горя, да и сгинул в лесу. Мало ли, медведь задрал или сам на себя руки наложил. Пять дней его не было.
– А сам он что говорит по этому поводу?
– Сам Самойлов рассказывал, что ничего не помнит, как в бреду был. В себя пришел километрах в десяти от деревни. Стоя в каком-то озере по колено в воде. Еле дорогу назад нашел. Но вышел удачно, прямо к дому на краю деревни, где вдовый охотник с дочкой жил. Да еще так удачно, что дочку без лишних разговоров на сеновале повалял. По словам свидетельницы, сначала чуть ли не силой уволок.
– Лаврентий, ты мне про всех, кого он валял, докладывать собираешься?
– Нет, товарищ Сталин. Но эта девушка, Екатерина Тихонова, дождалась, когда он училище закончит, и стала его женой. А уговорились они с ее отцом в тот же день. Потом Виктор навестил семью отцова двоюродного брата Афанасия. Деревенских это удивило: братья хоть и не враждовали, но друг друга недолюбливали. С другой стороны, парня понять можно, в одночасье остался один, тут и самому дальнему родственнику рад будешь. Для чего я так подробно рассказываю. Многие из тех, кого опрашивали мои сотрудники, отмечали, что Виктор был как полоумный. Людей не узнавал, путал имена, какие-то простые вещи забывал. Даже ходил по-другому, походка дерганая была. Лицо кривил, почти не разговаривал. Думали, окончательно с ума сошел. Но Самойлов оклемался, оставил родственникам дом со всей скотиной и – утварью, а за это попросил помочь поступить в Омскую военную школу.
– Так сгорел же дом?
– Сгорел дом дяди, Ермолая Самойлова, но и там только изба сгорела, остальное отстояли. А Степан с Ермолаем, в отличие от Афанасия, не бедствовали.
– Думаешь, это он поджог устроил?
– Не знаю. Виктор им претензии не предъявляет, даже в отпуск на родину ездил несколько раз.
– Значит, говоришь, чуть с ума не сошел, никого не узнавал, а потом оклемался. Хорошо, Лаврентий, продолжай.
– Далее учеба в Омском военном училище имени Фрунзе. На первом курсе – тихоня, молчун, который все время проводит или в библиотеке, или в спортзале, на последнем – уверенный в себе авторитетный командир. В этот временной промежуток я бы обратил ваше внимание на три аспекта. Первый как раз касается библиотеки. Курсант Самойлов очень много читал. Я бы даже сказал, феноменально много. По словам библиотекаря, с которым общался очень компетентный в вопросах дознания человек, на первом курсе Самойлов акцентировал свое внимание на периодике. Чуть ли не с карандашом в руках изучал газеты и журналы. Причем читал бегло, настолько, что библиотекарю показалось, что курсант только делает вид.
– Библиотекарь ошибся?
– Да. Разговоры на тему прочитанного показали, что Самойлов действительно успевал прочитать и усвоить написанное в газетах. Кстати, еще одна странность: читал он быстро уже на первом курсе, а вот пером владел отвратительно, предпочитал пользоваться карандашами.
– Товарищ Сталин тоже предпочитает делать пометки карандашом, а не пером. Что на это скажет товарищ Берия?
Могущественный нарком на секунду сбился, не зная, что ответить на такой вопрос, но, уже достаточно хорошо изучив характер собеседника, понял, что товарищ Сталин не собирается ловить его на несоответствиях, а просто пытается прояснить не совсем понятные для себя моменты.
– Конечно, наносить пометки на полях книги и тем более на карте удобнее карандашом. Но тут немного другое. Он не научился быстро читать за первый курс, он умел это еще до поступления в училище. Его однокурсник, старший лейтенант Денников, запомнил один случай, произошедший в первую неделю учебы. Кто-то из заводил учебной роты увидел, как Самойлов уткнулся в журнал, и ради шутки сказал: «Чего про себя-то читаешь, нам тоже интересно, давай вслух». А так как у всех сложилось впечатление, что Тихоня, так его прозвали, не только говорит плохо, но и читает наверняка так же с трудом, то этот вопрос показался некоторым очень забавным. На Денникова тот случай произвел настолько неизгладимое впечатление, что он запомнил не только название журнала, но и рассказ, который читал Самойлов.
Иосиф Виссарионович приподнял бровь, требуя разъяснений.
– Рассказ был фантастический, и речь в нем шла об универсальном транспортном средстве, летающем со скоростью пятьсот километров в час, плавающем под водой, умеющим, как геликоптер, взлетать вертикально. Так вот, Самойлов по ходу чтения начал делать замечания, что в этом «геликомобиле» было устроено не так. По словам Денникова, остальные курсанты попытались с ним поспорить, но логика аргументов нашего фигуранта была железной. Например, зачем вам шкапчик с едой в кабине, если скорость пятьсот километров в час? А вот аварийный запас, где не только еда, но и медикаменты и оружие, надо делать на внешней стороне корпуса, а чтоб потоком воздуха не сорвало, прикрыть обтекателем.
– Что ж, согласен, это в высшей степени любопытно. Продолжай, Лаврентий.
– Со второго курса газеты просматриваются, но уже не анализируются так тщательно. Зато появилось увлечение науками. Самойлов изучает немецкий и английский, а также, согласно читательскому билету, читает университетские учебники по физике, химии, биологии и астрономии.
– И каковы успехи у товарища Самойлова в данной области?
– Значительные. Я бы даже сказал, обескураживающие. Курсант Самойлов несколько раз выступал с докладами в Омском сельскохозяйственном институте. Темой одного из докладов, где Самойлов был соавтором доктора сельскохозяйственных наук товарища Гая, было использование водорослей, – Лаврентий Павлович заглянул в папочку, – хлореллы и сценодесмуса в качестве кормовой добавки для скота.
– Водорослей?
– Именно так.
– И чем дело кончилось? ЦэКа первый раз слышит об этом.
– Эксперимент дал положительный результат сразу по нескольким параметрам, но руководство области проект зарубило. Аргументируя это примерно тем, что коровы не рыбы, и не хрен дурью маяться. Сейчас разведением кормовых водорослей, и весьма, надо заметить, удачно, занимается только один колхоз для личных нужд и для выращивания сеголетков карпа. Обещают года через три завалить область рыбой. Сам же Валериан Юльевич Гай отбывает срок за антисоветскую пропаганду.
– Тогда у товарища Сталина одна просьба и два вопроса к товарищу Берия.
– Слушаю, Иосиф Виссарионович.
– Просьба рассмотреть дело товарища Гая и, если можно, помочь ему.
– Уже занимаемся, товарищ Сталин. Предварительно могу сказать: есть признаки того, что следствие велось пристрастно.
– Хорошо, разберись. Первый вопрос: что показал эксперимент, насколько эффективен прикорм крупного рогатого скота водорослями?
Товарищ Берия снова открыл папочку и протянул Сталину справку.
– Изрядно. Повышение производительности на десять-пятнадцать процентов – это просто замечательно. Также хочу отметить, товарищ Сталин, что с одного гектара водоема, оборудованного для производства водоросли, можно получать до двухсот центнеров сухой биомассы. Колхозники получают около пятидесяти, но у них практически нет оборудования, можно сказать, естественный рост.
– Двести центнеров?! А пшеница менее десяти. Вы не путаете, товарищ Берия?
– Нет, товарищ Сталин. Я сам удивился и перепроверил данные несколько раз.
– Надо привлечь ВАСХНИЛ, ладно, это я сам. Бери дело Гая под личный контроль. Ты с ним уже беседовал?
– Да.
– Тогда второй вопрос. Каким боком тут Самойлов? Двести центнеров с гектара – это же закроет проблему голода раз и навсегда!
– По словам Валериана Юльевича, Самойлова была только идея, заключающаяся в том, что киты вырастают до своих размеров на планктоне. И если человеку нужно и мясо, и фрукты-овощи, и зерновые, то кит все получает из планктона, в том числе кальций для костей. А значит, эта мелочь должна быть крайне полезна для организма. Да и вообще, столько водной живности питается водорослями, а в народном хозяйстве это не используется. Решили вот попробовать ради интереса. В тысяча девятьсот тридцать пятом был доклад, к которому многие отнеслись как к курьезу, а в тридцать восьмом появились первые, но однозначные результаты. После того как доктора Гая высмеяли в горсовете, он у себя в институте, совершенно не стесняясь в выражениях, высказал все, что думает о таких начальниках. Коллеги не поленились сообщить куда следует: занимается антисоветской пропагандой. Как итог – пять лет лагерей. Наказание отбывал в Алзамайском лагпункте Сиблага. На данный момент я его в Москву в следственный изолятор НКВД перевел, вдруг понадобится.
– Правильно, привези его завтра сюда, скажем, к восемнадцати часам.
– Хорошо.
– Давай дальше по майору. Про письмо в «Правду» и Мехлиса можешь пропустить, я со Львом Давыдовичем сам поговорил.
Нарком кивнул и перелистнул в папке несколько листков.
– На последнем курсе Самойлов отдавал предпочтение военной, исторической и политической литературе. «Капитал» Маркса, «История государства Российского» Карамзина, «Наука побеждать» Суворова, «О войне» Клаузевица. В общем, все, до чего смог дотянуться. Очень внимательно изучал работы Владимира Ильича Ленина и товарища Сталина.
– Похвально. Весьма похвально. Недаром в первую нашу встречу он показался мне весьма начитанным молодым человеком. Но ты, кажется, говорил о трех аспектах.
– Да, вторая странность… или даже не странность, а не знаю, как и сказать точнее. В общем, Самойлов придумал переигрывать разные исторические сражения. Сначала взяли античность. Из глины и дерева наделали фигурки древних воинов, во дворе сбили из досок короб, заполнили его песком, и вот тебе пожалуйста: несколько минут – и готов любой рельеф. Но тут самое интересное в том, что Самойлов предложил не просто игру в солдатики, а самое настоящее тактическое моделирование.
Лаврентий Павлович сделал небольшую паузу, ожидая вопроса, но товарищ Сталин ограничился кивком, и нарком продолжил:
– Команды играли, не видя расположения сил противника, а все перемещения фигурок по полю делали посредники. Что-то типа морского боя, но ход делается не по очереди, а одновременно.
– Подожди, Лаврентий. А почему нельзя было ограничиться картами?
– А как же зрители? Те, с кем мы беседовали, в один голос утверждают: от болельщиков было не протолкнуться. И преподаватели не чурались подойти посмотреть, прокомментировать решения команд. К тому же, чтобы повысить интерес, была введена система вероятности наступления событий.
Сталин опять вопросительно посмотрел на наркома.
– Они бросают кубики. Три кубика для игры в кости. И число выпавших очков определяет, чем закончилось то или иное действие. Например, два разведчика натыкаются друг на друга. Команды кидают кубики, и у кого выпало больше очков, тот и победил. Если выпадает восемнадцать очков, то есть три шестерки, то разведчик противника не просто убит, а взят в плен и выдал дислокацию одного подразделения. В общем, там в зависимости от ситуации разные выпадающие комбинации могут означать разные события. Скажем, выпадает три единицы – получаем самоподрыв какой-нибудь техники.
– В античности?
– Курсанты очень быстро расширили, так сказать, исторические горизонты. Битва на Сомме или высадка в Дарданеллах разыгрываются ничуть не хуже Канн. А когда курсанты где-то достали свинец и все поголовно принялись его плавить и лить модели военной техники, то пришлось вмешаться самому начальнику училища, чтобы все это хоть как-то упорядочить.
– И как сейчас обстоят дела с этой игрой?
– К сожалению, руководство училища проявило излишнее рвение и, после того как курс, где учился Самойлов, выпустился, вообще игру запретило, мотивируя тем, что, играя в такие игры, недолго доиграться и до троцкизма с бонапартизмом.
– Я думаю, товарищи погорячилось. Такая игра была бы полезна не только курсантам, но и командирам Красной армии. Нужно обсудить этот вопрос с товарищем Шапошниковым.
– Борис Михайлович сейчас занят на строительстве укрепрайонов.
– Товарищ Сталин знает, чем сейчас занимается товарищ Шапошников. Но у товарища Шапошникова академический склад ума, думаю, ему будет интересно и полезно немного отвлечься от своей стройки. Пусть вместе с Жуковым организует штабную игру типа январской, только менее масштабную, выберут подходящих командармов или даже комдивов. А мы посмотрим и решим, что делать дальше с этим начинанием. Продолжай, Лаврентий.
– Третья странность. Или просто осторожность, смотря как посмотреть. Самойлов в приватных беседах с сокурсниками крайне отрицательно отзывался о Троцком, Бухарине, Зиновьеве, Каменеве. Предупреждал, что любые контакты с их последователями доведут до тюрьмы. Вообще, политические разговоры не любил и пресекал их с первого курса. Вот в общем-то и все странности за время учебы, о которых мы смогли узнать.
– А что тебе самому показалось самым необычным, Лаврентий?
– Водоросли, Иосиф Виссарионович.
Несколько минут товарищ Сталин в задумчивости прохаживался по кабинету, что-то для себя решая.
– Да, водоросли – это интересно. Если на самом деле будет экономический эффект от внедрения, то надо наградить товарища Гая. Хорошо. Продолжай.
– Следующий период – служба в ЗабВО и конфликт на Халхин-Голе. Наверное, самым невероятным можно считать то, что только что выпустившийся из училища лейтенант сумел с нуля создать подразделение, эффективно решающее задачи за линией фронта. Там были очень неблагоприятные условия, начиная от рельефа и заканчивая менталитетом японцев. Были значительные потери личного состава. Где-то были неудачные решения, недоработки. Но в целом человек без реального боевого опыта сколотил работающую структуру. И если судить по результатам, а мои люди хорошо покопались там, проанализировав боевую работу роты Самойлова, весьма эффективно работающую. Это поразительно.
– Насколько я знаю, ему создали хорошие условия для формирования подразделения.
– Да, товарищ Сталин. С материальной стороны ему очень помогали и Конев, и Штерн с Жуковым. Думаю, товарищам командующим в итоге самим стало любопытно, что из этого выйдет. Рота по меркам всего особого корпуса величина, скажем прямо, исчезающе малая. Я вот справочку подготовил, здесь разведданные, которые получили разведчики Самойлова, документы и захваченные в плен японские командиры. Особенно много их было на последнем этапе операции, когда они прорывались из окружения. Рота очень хорошо показала себя в преследовании отступающего противника.
– Давай сюда, Лаврентий, потом ознакомлюсь. У меня сегодня еще встреча с нашими радиолокаторщиками.
Нарком позволил себе чуть улыбнуться, прекрасно зная, что радиолокация – это одно из направлений, которые с упорством носорога пробивает Самойлов.
Сталин же за это время успел пробежаться глазами по первому из переданных Берией листов, хмыкнул и чуть кивнул головой каким-то своим мыслям, спросил:
– Что еще?
– Амуниция и снаряжение. Некоторые решения мы весь сороковой год обкатывали на пограничных войсках. Привлекли 98-й Любомльский погранотряд (Западный округ) и 56-й Благовещенский погранотряд (Хабаровский округ). Сейчас подводятся итоги испытаний, но уже могу сказать, что пограничники получат три разработки Самойлова.
– Ты про разгрузки? Мы же разбирали этот вопрос. Нарком Тимошенко высказался против, Кулик Григорий Иванович был категорически не согласен.
– Семену Константиновичу, наверное, лучше знать, что нужно для Красной армии. А вот пограничников и некоторые другие войска НКВД я прошу новым снаряжением обеспечить. Не такое оно и дорогое, материя да немного кожи.
– Справку по этим нововведениям, я так понимаю, ты тоже приготовил?
– Да.
– Давай сюда, а сам очень коротко по этим трем новинкам.
– Разгрузка. Ременная или матерчатая система подвесов, перераспределяющая вес носимого груза на плечи. Если разгрузка в форме жилета, то это плюс еще много удобных, в том числе на груди, карманов. В справке есть рисунки и схемы нескольких типов разгрузок.
– Хорошо, я посмотрю.
– Второе – трехточечные оружейные ремни. Отличие всего в одном карабине, но это позволяет надежно фиксировать оружие в различных положениях, облегчая перемещение по лесистой и труднопроходимой местности. Там, – Берия указал на бумаги в руках Сталина, – есть схемы, но по-настоящему понимаешь, насколько это замечательное решение, только когда сам держишь автомат в руках. Я могу завтра прислать инструктора, обучающего дзержинцев.
– Хорошо, присылай. Заодно пусть и разгрузку прихватит. Думаю, демонстрация много времени не займет, посмотрим на твое снаряжение, а потом с товарищем Гаем побеседуем.
Иосиф Виссарионович чуть кивнул, разрешая Лаврентию Павловичу продолжать.
– И последнее, что меня очень удивило. Самойлов близко сошелся с авиаторами и предложил товарищу Смушкевичу несколько новых тактических схем ведения воздушного боя. «Этажерка», «свободная охота» и самое интересное – звено из двух пар истребителей. Между Рычаговым и Смушкевичем сейчас настоящее противостояние. «Испанцы» за старое звено, «монголы» – за новое. Тимошенко на стороне Рычагова.
Сталина удивила последняя фраза, да и интонация. Нарком для того и поставлен, чтобы решать такие споры, это его прямая обязанность. Зачем Берия подчеркнул, что Тимошенко занял сторону своего зама по авиации?
– А ты сам как считаешь?
– Я лично беседовал с генерал-лейтенантом Кравченко…
– Григорий Пантелеевич, дважды Герой?
– Да. Он сейчас в Москве. Слушатель курсов усовершенствования начальствующего состава при Академии Генштаба.
– Боевой командир. Нам сейчас нужны такие командующие. Продолжай.
– Мы проговорили больше двух часов. Сначала Григорий Пантелеевич схемы чертил, а потом не выдержал, достал модели самолетов, и мы несколько вариантов боя разыграли. Даже пришлось помощников звать, рук на семь самолетов не хватало. В итоге меня Кравченко убедил, что двухпарное звено всегда будет иметь подавляющее преимущество. И чем более крупные соединения самолетов встретятся в бою, тем явственнее будет преимущество нового тактического звена. А вот с парой три самолета будут сражаться на равных.
– Три против двух – и на равных? Почему?
– И там и там, по сути, атакует один ведущий, ведомые только прикрывают. А крутить виражи вдвоем даже легче, меньше вероятность столкнуться со своим. Кравченко считает, что эскадрилья нового формирования будет на пятьдесят процентов сильнее.
– Уверен?
Берия встал по стойке смирно.
– Уверен, товарищ Сталин.
Иосифу Виссарионовичу нужно было о многом подумать, он снова встал из-за стола и стал размеренно мерить шагами кабинет.
Опять все упиралось в кадры. В людей. В соратников. Не совершает ли он ошибку, сосредоточившись на политике и экономике и отдав военные вопросы на откуп «красным маршалам». Вроде бы очевидно, что экономика важнее. Чтобы у Тимошенко были те же танки, не отличные и не хорошие, а хоть какие-нибудь, нужно связать в единый узел десятки логистических цепочек. А личный состав? А снабжение?
Вот товарищи военные говорят, для защиты рубежей нужно минимум 10 тысяч танков. Колоссальная цифра. А если вспомнить, что протяженность сухопутной границы СССР округленно 12 тысяч километров… Если вспомнить, что Забайкальское и Дальневосточное направления в случае войны никак не смогут оперативно получать подкрепления…
А промышленность, которую после Гражданской пришлось заново отстраивать с нуля и которая до сих пор еще во многом неэффективна и выдает чудовищное количество брака? Большинство рабочих – это бывшие крестьяне, имеющие три класса образования. Инженеры – рабфаковцы.
Еще десять лет назад вопрос стоял – выпустить как можно больше хоть чего-нибудь. Посадить за штурвал этого «чего-нибудь» опять же бывших крестьян и надеяться, что буржуи, обескровленные Мировой войной, не решатся, дадут молодому Советскому государству лет десять-двадцать передышки.
И вот ситуация начала меняться, уже пошла в войска новая техника. Самолеты Як-1 и МиГ-3. Танки «Клим Ворошилов» и линкоры типа «Советский Союз», и многое-многое другое. Значит, все было не зря. Значит, направление на индустриализацию выбрано верно. Еще год-два – и Красная армия будет оснащена качественно новым оружием.
Одному человеку невозможно управлять такой огромной страной. И, казалось бы, подобралась надежная команда соратников. Молотов, Каганович, Тимошенко, молодой Берия.
Но до Берии были Ягода и Ежов. Последний, на короткое время оставшись без пригляда, умудрился наломать таких дров. Вместо точечных ударов по троцкистам устроил настоящий террор. Реабилитировано, страшно подумать, более ста пятидесяти тысяч человек.
В вопросах строительства вооруженных сил Сталин всегда опирался на проверенные кадры. Маршалы Ворошилов, Буденный, Тимошенко, Шапошников, Кулик – вот те люди, кто вынес на своих плечах всю тяжесть Гражданской войны и интервенции. Но, с другой стороны, Тухачевский, Блюхер, Егоров – ведь им он тоже доверял. А выходит, из пяти первых маршалов СССР трое стали предателями! И ведь прежде всего это его вина. Недоглядел, понадеялся на других там, где нужно было лично проконтролировать, и упустил из виду момент перерождения.
И сейчас получается, нарком внутренних дел прямо говорит, что нарком обороны неправ. А Тимошенко настолько уверен в своей правоте, что даже не счел нужным доложить об особом мнении Смушкевича? Не считает товарища Сталина достаточно компетентным? Забыл, наверное, что, когда он в августе 1918-го командовал кавалерийским полком под Царицыном, товарищ Сталин возглавлял Военный совет фронта. Ведь даже со слов Лаврентия понятно, что идея летать парами требует как минимум вдумчивого обсуждения на всех уровнях.
Выходит, хочешь не хочешь, а придется выкроить время и заняться вопросом этой новой истребительной тактики самому. Да и не только этим, вон сколько вопросов, требующих решения, обозначилось, а ведь это Берия только начал свой доклад.
Если посмотреть на ситуацию со стороны, то получается полнейшее безобразие. Почему Смушкевич сам не вышел на ЦК? Не хочет сор из избы выносить? А Жуков? Что по этому поводу думает начальник Генерального штаба? Молчит? Не потому ли, что у наркома Тимошенко и ныне покойного маршала Кулика сложились очень непростые отношения с майором Самойловым? Почему товарищ Сталин, как обманутый муж, все узнает последним?
Что ж, в отличие от гипотетического мужа, у товарища Сталина есть товарищ Берия. Вождь принял решение и даже позволил себе тень улыбки.
– Знаю, что ты загружен, Лаврентий… – Сталин помолчал. – Но край к маю мне нужна развернутая справка по нашим ВВС. Если нужно, привлеки Мехлиса или самого Самойлова. В общем, привлекай кого хочешь, но к Первомаю мне нужно знать, в каком состоянии наша авиация.
– Хорошо.
Сталин сел и кивнул, предлагая Берии продолжать.
– По новаторству в этот период всё. Остался случай с ранением.
– Я помню в общих чертах. Пуля была отравлена, и наши медики сказали, что Самойлов не выживет. Вылечили его какие-то монахи. Что ты узнал?
– Самого доктора, который лечил Самойлова в Монголии, к сожалению, уже нет в живых. Язва. Но остались записи, я показывал их доктору Майрановскому, типичная картина отравления чем-то нервно-паралитическим. Медик, который осматривал Самойлова на Халхин-Голе, не имел нужного оборудования, чтобы определить яд. Он предположил, что это может быть какой-то растительный алкалоид.
– Почему?
– К сожалению, неизвестно, просто запись в журнале.
– Продолжай.
– То, что Самойлов находился при смерти, кроме записей также подтверждают несколько десятков очевидцев. В том числе Георгий Константинович Жуков. На спине Самойлова присутствует шрам, характерный для таких ранений. Считаю, вероятность инсценировки крайне мала.
– Но все же есть?
– Я вижу только один вариант: на пуле вместо смертельного яда был нанесен какой-то состав, который вызвал все симптомы (температуру, рвоту и так далее), но имел короткий период действия.
– Что по этой версии сказали твои медики?
– Сказали, что не смогли бы приготовить такой состав, который, имитируя все симптомы смертельного отравления, тем не менее не прикончил бы пациента. Вернее, в лаборатории смогли бы, намешали, но вот нанести на пулю… Какие пропорции, какая дозировка – совершенно неясно. А если даже такой состав смогли бы подобрать, остается куча сложно учитываемых факторов, вплоть до того, чем питался отравленный накануне попадания в его организм яда. Майрановский считает, что, останься пуля в теле, а не пройди по касательной, в организм попало бы намного больше яда, и смерть наступила бы в течение нескольких минут.
Сталин снова кивнул, показывая, что принял информацию к сведению.
– Что по монахам?
– Нашли этот, если можно так выразиться, монастырь. Несколько полностью углубленных в землю помещений из грубо обтесанного камня. Возраст предположительно от пятисот до тысячи лет. Но место покинуто, те, кто там жил, забрали с собой практически всё. Голый камень. Местные жители рассказали, что там жили какие-то монахи. Точно не буддисты, не мусульмане и не христиане, какой-то старый полузабытый культ. И, наверное, не очень добрый. Их не трогали и, как показалось моему человеку, немного побаивались, но монахи вели себя тихо, с проповедями и советами не лезли. Правда, иногда лечили за еду или меняли обереги на продукты.
Берия замолчал, и Иосиф Виссарионович понял, что нарком ждет вопроса.
– Почему побаивались?
Лаврентий Павлович вытащил из кармана костяную фигурку сантиметров пяти и поставил ее на стол.
– Оберег.
Сталин взял фигурку и поднес ее поближе к глазам.
– Любопытно. Насколько я помню, это не Ям.
– Да. Только не Ям, а Яма. – Нарком вытащил из папки очередной листок. На этот раз это была фотография мужской спины, точнее вытатуированного на спине изображения.
– Вот, на спине Самойлова Яма, а этот, с головой слона, скорее всего, Ганеша, индуистский бог мудрости и благополучия. Вообще, хоть они и выглядят, скажем так, необычно, но вполне себе положительные герои.
– Но почему они ушли? Куда? И главное, зачем они красному командиру нанесли этого своего бога на спину?
– По словам местных, ушли в сторону Тибета, видение им было. А вот зачем набили татуировку, пока спросить не с кого.
– Сам Самойлов?
– В основном спал, подозревает, что поили чем-то наркотическим, бессвязные отрывки в тумане.
– У тебя самого есть какие-то мысли на этот счет?
– Скорее религиозные фанатики, чем спецслужбы. Эта татуировка, она рационального смысла с нашей точки зрения не несет. А вот человека на всю жизнь помечает. Слишком Самойлов там по краю прошел, так своими агентами рискуют, конечно, но рядовыми. А тут, можно сказать, проходная пешка. Не верю. Не сходится. По крайней мере, известные мне разведки так бы не стали поступать.
– А есть разведки, неизвестные наркому внутренних дел СССР?
– Разрешите, я вернусь к этому вопросу в конце доклада, товарищ Сталин, – Лаврентий Павлович внешне никак не прореагировал на слова генерального секретаря коммунистической партии Советского Союза, но внутренне все же поежился.
– Хорошо, я подожду. Продолжайте, товарищ Берия.
– Теперь Польша. Рота по ходатайству Жукова была в авральном порядке переброшена на западную границу. В середине сентября, кажется пятнадцатого числа, они прибыли в Минск и практически с колес приняли участие в Освободительном походе. С первых часов подтвердилась высокая эффективность его тактики. Но и потери были относительно велики. Рота потеряла двоих убитыми и семнадцать человек ранеными.
– Разве это много?
– Сопротивление поляков нашим частям было откровенно слабым.
– Тогда почему?
– Самойлов объясняет это отсутствием времени на подготовку. У него были люди, разговаривающие на немецком, украинском и белорусском. Но было всего два человека, чисто говоривших по-польски. Также им самим пришлось добывать польское обмундирование, никто об этом не позаботился, хотя Самойлов просил об этом еще в Монголии, перед погрузкой в эшелоны. Хорошо еще, что эти недостатки частично компенсировались разработанными легендами и общим нежеланием поляков воевать.
– Подожди, Лаврентий. Ты хочешь сказать, он еще на Халхин-Голе начал планировать свои действия в Польше?
– Да, – Берия даже немного удивился вопросу, – с конца августа. Он даже просил прислать ему с пополнением бойцов поляков или живших в Польше.
– Интересно, товарищ Жуков тоже в конце августа начал слать в свой наркомат телеграммы, озаботившись предстоящей немецко-польской войной. Ты, Лаврентий, проработай этот вопрос поглубже.
– Хорошо, товарищ Сталин. Если Георгию Константиновичу кто-то что-то подсказал, я это выясню.
Берия перелистнул страницу в своей папке и продолжил:
– Когда мы начали анализировать этот временной отрезок, то сначала показалось, что в Польше Самойлов и не выходит за пределы своей компетенции. После того как наши войска встретились с немецкими, его люди остались вроде как не у дел. И чтобы чем-то себя занять, стали помогать комендатуре. Силовое прикрытие при обысках и задержаниях, помощь в допросах —, в общем, помогали как могли. Даже своим транспортом. И что самое интересное, помощь же добровольная, так что отследить и потребовать отчета о перемещениях его бойцов и командиров не представлялось возможным. Да и никому в голову не приходило отчет требовать. Зато все люди Самойлова примелькались и с комендантскими перезнакомились. Да, честно сказать, не только с ними. Моим людям тоже помогали, в чем ни попроси. И гуляли по округе в любое время. Это сейчас я понимаю, что Ямщик нашел идеальное прикрытие для своей деятельности. Если девять человек из десяти постоянно тебе помогают, то разве ты будешь допытываться, что десятый делает. Сейчас у меня картинка сложилась, а тогда, осенью тридцать девятого, когда наш источник сообщил, что Самойлов с доверенными людьми шастает к немцам и проводит там диверсии, в наркомате был шок. Думали, агент или понял что-то не так, или вообще умом тронулся.
– Тут можешь рассказывать покороче, Лаврентий. Мы с тобой это обсуждали.
– Тогда можно только добавить, что диверсиями и убийствами немецких офицеров дело не ограничилось. Еще один слой – это создание агентуры в приграничных районах. Все это, можно сказать, в одиночку и под носом не только у немцев, но и у нас. Да, еще, практически перед самым отъездом в Москву, Самойлов нашел, или, правильнее сказать, завербовал своего первого «эксперта» – актера Малого императорского театра, Геннадия Лютовского. Между прочим, ученика самого Станиславского.
– Зачем ему это? Самойлов что, собрался учить своих бойцов актерскому мастерству?
– Уже учит. Не всех, конечно, а только тех, кого планирует послать за линию фронта в немецкой форме. Мы тоже учим этому своих нелегалов. Меня тут больше удивляет, как это пришло в голову ему. Ведь на тот момент Самойлов был старшим лейтенантом, год как выпустившимся из училища. И там, в Ровно, осталось много вопросов.
– Поясни.
– Пользуясь своими особыми отношениями с комендатурой города, Самойлов имел возможность общаться с задержанными и даже забирать некоторых с собой.
– И комендант это допускал?
– Это было взаимовыгодное сотрудничество. Даже сильно больше в пользу комендачей. Можно сказать, еще одна маленькая агентурная сеть, созданная Самойловым и переданная нашей администрации в городе, но заточенная против националистов и польских непримиримых. Мои сотрудники, работая с архивами, отмечали: было такое впечатление, что работал сыщик с десятилетним стажем и без лишних моральных принципов. Но всплыло это только сейчас, и картина за давностью прошедшего времени очень неполная. Достоверно известно, что Самойлов интересовался работниками театра. Режиссерами, учителями актерского мастерства, постановщиками развлекательных фильмов. Было минимум двое из представителей театрального цеха, которых Ямщик увел с собой. А потом он нашел этого мэтра Лютовского, который от революции сбежал в Варшаву, а от немцев снова к нам в Ровно.
– Какой шустрый артист. Как думаешь, Лаврентий, он не сбежит в третий раз? Теперь для разнообразия, например, в Берлин?
– Не сбежит, мои люди все держат там под контролем. Да и Самойлов очень ответственно, даже скорее параноидально, относится к вопросам безопасности.
Сталин кивнул, соглашаясь.
– А помнишь, Лаврентий, как ты лично с ним познакомился, а потом привел его ко мне?
– Да, любопытная вышла беседа, – Берия позволил себе чуть-чуть улыбнуться, вспоминая.
Разговор вышел занятный, особенно та часть, где старший лейтенант доказывал комиссару государственной безопасности 1-го ранга, что оперативники НКВД не имели никаких шансов взять живыми бойцов его лейтенанта. Опыта работы с таким материалом у них, видите ли, нет. И ведь самое интересное, если и не доказал, то посеял обоснованные сомнения, стервец.
Как он там говорил? «Если к шпиону пришли, он уже проиграл. И остается всего два выбора – успеть покончить с собой или договариваться. Боевая подготовка в лучшем случае базовая. У уголовников цель – вырваться. Подготовка, может быть, и не хуже, однако они профессиональные воры, мошенники, но никак не убийцы. Минус – подорванное здоровье и алкоголь. У некоторых еще наркота. А вот моим бойцам на уровне рефлексов ставится задача: убей противника и не забудь еще проконтролировать. И весь последний год они без роздыха тренируются делать именно это. А Монголия еще и отсеяла самых неумелых да неудачливых. Вот честно, Лаврентий Павлович, готовы ваши волкодавы к такому противнику? А в нашем конкретном случае ситуация еще усугубилась и тем, что ваши люди не провели разведку и профукали фактор внезапности».
Тогда нарком не нашел аргументов возразить борзому лейтенанту, зато потом в рамках наркомата создал группу именно «волкодавов», во многом используя лекала подразделения самого Самойлова.
– Что там дальше было? Ты вроде бы одно время планировал забрать его к себе.
– Планировал. И даже забрал. – Лаврентий Павлович сделал вид, что верит в забывчивость товарища Сталина. – Если коротко, то мы хотели использовать Самойлова для ликвидации врагов Советского Союза за рубежом. Первый раз все прошло гладко. Ушел, пришел, а в немецкой газете появился некролог – «нелепой смертью погиб выдающийся ученый, большой друг немецкого народа…» и так далее и так далее. А вот второй раз… Второй раз он привез мешок документов и двух китайских девчонок.
Иосиф Виссарионович неторопливо выдвинул ящик стола, чуть помедлил и достал трубку. На этот раз его выбор пал на изготовленное из бриара изделие фирмы «Данхилл». Разломав две папиросы и набив трубку табаком, Сталин задумался.
Мешок документов, да. Лаврентий тогда прибежал одновременно злой, обрадованный и ошарашенный, как будто за ним али бежали. Что ж, его можно понять. Переписка со многими корреспондентами в Европе и Америке. Множество документов, в том числе частью зашифрованные. Финансовая отчетность, какие-то списки и инструкции, с которыми еще предстоит разобраться.
Тот случай, когда инициатива исполнителя оказалась оправданной на все сто процентов. Но самое главное, Самойлов каким-то наитием, каким-то звериным чутьем понял всю мерзкую извращенную суть хозяина замка. Понял, что у того должно быть что-то для себя, что-то тешащее его больное самолюбие и фиксирующее богомерзкие дела.
Сталин поежился и мысленно сплюнул.
Граф Кенгоф вел дневник, как он успел объяснить перед смертью, для потомков. «Мемуары толерантного Европейца»… да-да, именно так, с большой буквы, раса господ как-никак. Эх, дать бы им в руки лопаты, и пусть роют Атлантико-Тихоокеанский канал где-нибудь по широте города Нью-Йорка. Правда, не совсем понятно, почему «толерантного»: насколько он помнит, этот латинский термин означает «привыкание».
Похотливый садист настолько уверовал в свою непогрешимость и вседозволенность, что без всякого шифра и стеснения подробно описывал не только свои забавы, но и посредническую деятельность между фашистами и англо-американскими бизнесменами.
В том, что многие мировые финансово-промышленные круги поддерживают фашистов, в Советском Союзе не сомневались. Но одно дело слухи, догадки, обрывки разговоров – их к делу не пришьешь. Да и кому какое до этого дело. До недавнего времени Гитлер был очень популярен и в Европе, и в мире. Вон в 1938 году американский журнал «Тайм» назвал его человеком года.
Но достаточно детальная схема распределения денежных потоков, направляемых в Германию через Польшу и Швейцарию из США, это уже совсем другое дело.
Если такие гиганты, как «Форд», «Шелл» и «Дженерал моторс», делали это от своего имени, то многие финансовые воротилы предпочитали анонимность и создавали всякого рода «общества американо-германской дружбы». Так что о большинстве фамилий Кенгоф только догадывался, но не забывал щедро делиться своими догадками с будущими читателями. Кланы Рокфеллеров и Морганов, Ротшильдов и Кеннеди, Бушей и Дюпонов – все поучаствовали в возрождении нацистской Германии. И граф чувствовал себя демиургом, ведь благодаря заокеанским кузенам именно через него проходила значительная часть денежных средств. Еще один посредник, имени которого Кенгоф точно не знал, сейчас находится в Швейцарии и предположительно занимает обманчиво скромную должность в министерстве финансов.
Что ж, большевики умеют ждать и найдут момент, когда полученная от графа информация ударит по капиталистам больнее всего. Пригодятся тогда и списки офицеров американского Федерального бюро расследований, работающих рука об руку со своими германскими коллегами.
Эти сведения на 99,99 процента исключали вероятность того, что Самойлов может быть британским или американским агентом, уж больно скверно они пахли. А учитывая персону графа Кенгофа, так и вообще. Если опубликовать его дневник, то последний молочник будет всеми силами открещиваться от знакомства с графом.
Товарищ Берия плавно перешел к событиям Зимней войны, рассказывая про штурм укреплений Карельского перешейка, и Сталин подумал, что именно финские доты его тогда почему-то убедили поверить молодому лейтенанту и дать ему, как говорят французы, карт-бланш.
По мнению Иосифа Виссарионовича, предположить, что переговоры с финнами не увенчаются успехом или что Гитлер будет последовательно захватывать страны, не входящие в антикоминтерновский пакт, мог любой здравомыслящий человек. И Самойлов, по сути, ничем не рисковал, озвучивая перед высоким начальством свою версию грядущих событий.
Началась война с финнами – он прозорливый, умный человек, чуть ли не провидец. Нет – так все равно инициативный командир, не боящийся высказывать перед руководством свою точку зрения. Не думает же на самом деле кто-то всерьез, что грамотного командира, орденоносца и Героя Советского Союза пошлют служить в какую-нибудь дыру в случае, если его прогноз не исполнится.
С захватом Европы то же самое: ошибиться легко, всегда может пойти что-то не так. Но на самом деле ошибка в прогнозе ничем не угрожает. Самойлов озвучил радикальный вариант: к лету 1941 года, кроме Швейцарии и Швеции, в Европе нейтральных государств не останется. Только союзники Германии или те, кто с ней воюет.
Конечно, такой быстрый разгром Франции никто не предполагал. Тут неопытность старшего на тот момент лейтенанта сыграла, пожалуй, в плюс. Ни один генерал не рискнул бы такое высказать вслух. Пара месяцев маневренной войны, и французы вместе с англичанами будут вышвырнуты с континента.
Нужно признать, тогда лично он, Сталин, был занят вопросами своих западных границ: Финляндией, Прибалтикой, Бессарабией. А от слов Самойлова просто отмахнулся, не поверил. А с другой стороны, как он мог помочь французам или норвежцам? Или мог? Знай он о Самойлове то, что знает сейчас, наверное, хотя бы попытался предупредить. Только что бы он сказал? Немцы собираются обойти линию Мажино? Смешно. Нет, тогда он от прогнозов Самойлова по Европе отмахнулся, не до них было.
А вот выкладки по финнам его зацепили. Герой Халхин-Гола не сомневался, что Красная армия упрется на перешейке в оборонительную линию, упрется и умоется кровью. Вот тут и понадобятся инженерно-штурмовые части, которых у нас нет от слова совсем. Самойлов расписал тогда не только предполагаемую систему укреплений и конструктивные особенности финских дотов. Хотя особенность была одна – фланкирующий огонь. Главное, он предложил тактические приемы взламывания таких укреплений относительно небольшими силами.
Да, Сталин тогда поверил зеленому лейтенанту с горящими глазами и дал разрешение создать особый батальон. Много тогда чего разрешил. Полный карт-бланш, посмеивался еще про себя, насколько у парня пыла хватит. Потом как-то не до того стало, чтоб судьбу этого батальона отслеживать, понадеялся на Ворошилова и Тимошенко. И очень удивился, когда от Бориса Михайловича Шапошникова узнал, что эта часть, специально созданная и подготовленная для прорыва линии дотов, не используется.
Не зря, ох не зря попросил он Лаврентия собрать исчерпывающую информацию о майоре. Вон уже сколько интересного попутно вылезло. Придется все же в дела наркомата обороны вникать поглубже, выкраивать как-то время и вникать. Решено.
Товарищ Сталин снова сконцентрировался на словах наркома.
– Во время очередной вылазки одна из групп Самойлова наткнулась на штаб финского батальона, в перестрелке погиб комбат майор Вальве Аарне-Юхан. Это стало последней каплей, и финны устроили на «призраков» настоящую облавную охоту. Снимали даже подразделения, блокирующие 44-ю дивизию, чем, в общем-то, значительно облегчили ей выход из окружения.
– Облегчили? Если я правильно помню, дивизия потеряла все тяжелое вооружение!
Сталин быстро подавил вспышку раздражения, понимая, что Самойлов тут точно не виноват.
– Продолжай, Лаврентий.
– Закономерно в итоге финны Самойлова подловили. Причем как раз тогда, когда он сам пошел в рейд. Вышли чудом через какие-то болота. Потеряли двух бойцов, а еще трое, включая командира, вернулись обмороженными. В итоге, боясь гангрены, ему ампутировали все пальцы на левой ноге. Я поднял рапорты уцелевших бойцов той группы и проверил все очень пристрастно: маршрут, скорость движения, места боестолкновений – все сходится. Нашлись гильзы и пулевые отметины на деревьях. Мы даже труп финского солдата вытащили из болота.
Иосиф Виссарионович недоуменно посмотрел на Берию, прося разъяснений.
– Согласно рапорту, сержант Котов где-то там утопил винтовку. Винтовку не нашли, а рядового Коскинена со всеми документами вот нашли.
– Значит, говоришь, всё сходится?
– Да, товарищ Сталин, считаю, возможность предательства со стороны Самойлова во время рейдов по финским тылам можно исключить.
– Что ж, это хорошо. Что-то еще было необычное, на что ты обратил внимание?
– Не очень приятное совпадение. В тот день, когда Самойлову ампутировали пальцы в Москве, умерла его жена Екатерина, про которую я уже говорил.
– От чего?
– Какая-то инфекция, поднялась температура, и сгорела буквально за несколько суток.
– Жаль девушку. И как у Самойлова сейчас на личном фронте?
– Есть у него актриса в Москве, то ли невеста, то ли гражданская жена, не очень ясно. Но видятся они, ввиду бешеной загруженности майора, не часто. Еще у него двое приемных детей-подростков.
Лаврентий Павлович улыбнулся, сверкнув линзой пенсне.
«Когда успел-то? – Не успел Иосиф Виссарионович удивиться, как его посетила внезапная догадка: – Китаянки!»
– Ты про этих китаянок? Кажется, их в детдом в Казани определили?
– Да, туда. Документы на усыновление он сразу подал, и жена была не против. А после госпиталя Самойлов практически сразу поехал в интернат и добился, чтобы их ему отдали. Там в это время как раз какая-то странная история с поножовщиной произошла. В общем, сейчас они живут на базе самойловской бригады, и я думаю, это оптимальный вариант.
– Что ж, это правильно. Мало ли что они могут сказать по малолетству. Сейчас нам никак нельзя обострять отношения с Германией. Что дальше?
– Дальше. В июле прошлого года батальон развернули в бригаду, и Самойлов вплотную занялся строительством базы. Чуть позже, когда появилось немного свободного времени, параллельно начал мотаться по стране, исполняя обязанности консультанта коллегии наркомата вооружений.
Берия вытащил из своей папки стопку сброшюрованных листов и положил ее на стол.
– Заводы, КБ, контакты, рацпредложения, стенограммы выступлений перед рабочими коллективами. В общем, всё.
Иосиф Виссарионович на глазок прикинул толщину лежащей перед ним стопки листов (по объему выходил если не роман, то повесть точно), хмыкнул и пододвинул брошюру к себе.
– Потом ознакомлюсь. Что-то еще?
– Все это время Самойлов продолжает собирать «экспертов». Кроме актера, он нашел казака-пластуна, врача-алкоголика, немецкую баронессу – преподавателя немецкого, сыщика из Москвы и еще нескольких «спецов». Но самая интересная находка, по-моему, художник Валерий Романов.
– Это не он ли написал картину «Тяжелый ракетный крейсер “Киров”», которая сейчас висит в кабинете Кузнецова?
– Он самый.
– Я видел его работы. Тебе не кажется, Лаврентий, что юноша опередил свое время?
– Определенно, товарищ Сталин. Недавно Романов и майор Самойлов ездили в Одессу. В частности, побывали они и на киностудии художественных фильмов. А там, на свою беду или к счастью, с ними познакомился режиссер Павел Владимирович Клушанцев, который как раз собирался снять фантастический фильм «Ракетоплан на Венере». Так вот, Павел Владимирович, впечатленный картинами Романова, решил похвастаться своим творчеством. И не придумал ничего лучше, чем поинтересоваться мнением художника относительно реалистичности декораций, показывающих внутреннее устройство межпланетного корабля.
Сталин усмехнулся, подозревая, чем это могло кончиться, но перебивать своего наркома не стал.
– Попал, в общем, режиссер. Эти гаврики, Самойлов с Романовым, уже обсуждали между собой, как будет выглядеть космический корабль изнутри. И, думаю, не один раз. У Романова тема межпланетных полетов довольно часто встречается в творчестве и очень тщательно проработана. Раскритиковали всё. Начали с названия – «Ракетоплан». Заявили, что космический корабль, способный доставить тридцать человек на другую планету, а потом вернуться обратно (так по сценарию), будет строиться обязательно на орбите из отдельных модулей. Форма модулей будет шарообразной или цилиндрической. Спуск на планету тоже будет производиться посредством челноков. Так зачем ему крылья? Где он собирается планировать, если в космосе воздуха нет? А вот грузовые челноки будут или сигарообразные и остроносые, или самолетоподобного вида. Даже несмотря на то, что космический корабль будет размером порядка пяти тысяч кубических метров.
– Откуда такая цифра?
– Она весьма условна. Они просто в десять раз увеличили объем подводной лодки типа «Щука».
– В этом есть рациональное зерно, – товарищ Сталин кивнул, – продолжай.
– Так… Несмотря на размеры, это будет не шикарный океанский лайнер для туристов, а скорее законопаченная бочка. Тесная и функциональная. И если уважаемый Павел Владимирович хочет узнать, как будут выглядеть первые космические корабли изнутри, ему нужно найти того, кто устроит ему экскурсию на подводную лодку.
– Пять тысяч тонн, и он называет это бочкой… Если я не ошибаюсь, у Романова на картинах есть огромные, просто исполинские космические корабли. И космические линкоры, и целые города, построенные в открытом космосе.
– Те картины из разряда «когда-нибудь через тысячу лет». А в фильме показаны первые шаги по освоению космоса. Самойлов считает, что до Марса мы доберемся лет через пятьдесят.
– Пятьдесят лет. Мы с тобой не доживем, Лаврентий.
– Дети доживут. На нашем веку появились автомобили и аэропланы, синематограф и телеграф, а вот они полетят к звездам.
– Значит, не зря живем?
Берия понял, что вопрос Сталина скорее относится ко всему человечеству, а не к конкретным судьбам сидящих в этом кабинете людей.
– Не зря. – Для него самого мнение Самойлова неожиданно оказалось весомым и важным. – Самойлов там все так расписал, такое впечатление, что сам летал. Декорации поменяли полностью, сценарий покромсали наполовину. Название, кстати, тоже изменили, теперь это «Пионеры планеты бурь».
– Как сказал Владимир Ильич: «Важнейшим из искусств для нас является кино». Считаю, будет правильным попросить товарища Большакова оказать посильную помощь режиссеру Клушанцеву в создании картины. А ты, Лаврентий, проследи, чтобы они там ненароком чего лишнего не показали. На каких принципах будет работать двигатель этого корабля?
– В фильме корабль будет использовать гравитационные волны. А так майор считает, что на первом этапе освоения космоса от реактивной тяги никуда мы не денемся.
– Он что, еще и этим занимается?
– Самойлов считает реактивное оружие очень перспективным. И плотно сотрудничает с НИИ-3 наркомата боеприпасов, особенно сейчас, когда не стало маршала Кулика.
– При чем тут Григорий Иванович?
– Маршал, мягко говоря, не одобрял, когда кто-то влезал в дела его наркомата, – Берия опять сделал вид, что верит в неосведомленность вождя.
– Хорошо, продолжай.
– Сейчас Самойлов всеми силами продвигает выпуск авиационных реактивных снарядов РС-82 и РС‑132. Не раз обращался к Жукову с просьбой ускорить войсковые испытания боевой машины реактивной артиллерии. Также высоко оценивает потенциал крылатых ракет и, в частности, «проект 212». А вообще жалуется, что времени хватает только на самое важное.
Мужчины, сами живущие в условиях хронического дефицита времени, понимающе переглянулись.
– И что входит в сферу интересов товарища майора? Что он считает самым важным?
– Если по справедливости и по заслугам, ему давно пора генералом стать.
– ЦК в этом вопросе меня не поддержит. Ты знаешь, сколько на него приходит жалоб? И не только мне. А тебе что, не сигнализируют?
– Сигнализируют, да, наверное, еще побольше, чем в ЦК. Целый стеллаж пришлось под эти сигналы выделить.
– Вот, а ты говоришь, генерал. Да и сам Самойлов, насколько мне известно, за чинами не гонится. Пусть пока в майорах походит, совать свой длинный нос везде, где только можно, ему это не мешает.
– Хорошо, товарищ Сталин. Начну тогда, наверное, с самого неприятного. С линкоров. Ямщик предлагает приостановить постройку «Советской России». Думаю, он хотел бы заморозить всю программу строительства линкоров, но просто не решается предложить остановить работы и на «Советском Союзе».
– Надо же, хоть чего-то майор Самойлов не знает.
Линкоры типа «Советский Союз» должны были стать олицетворением могущества Советского Союза. Показать всему миру, что страна, вышедшая менее двадцати лет назад из гражданской войны с полностью разрушенной промышленностью, встала в один ряд с ведущими индустриальными державами мира. Проект был амбициозный и потребовал крайнего напряжения научного и промышленного потенциала СССР.
Была проведена колоссальная подготовительная работа. Начиная от опытно-конструкторских изысканий и заканчивая ремонтом стапелей и доков на Балтийском и Николаевском заводах.
А сейчас Самойлов предлагает все это приостановить?! Заморозить доки, разогнать с таким трудом собранных квалифицированных рабочих? А может быть, лучше арестовать самого Самойлова? Осудить и отправить на Колыму золото мыть, так он больше пользы Родине принесет.
Если бы все было так просто. Самойлов просто не знает, что линкор «Советская Россия» последний, на котором не заморожены работы. Еще в октябре прошлого года СНК принял решение о замораживании работ на линкорах «Советский Союз» и «Советская Украина» и разборке линкора «Советская Белоруссия» на металл.
Усилия будут сосредоточены на тяжелых крейсерах «Кронштадт» и «Севастополь» и на легких силах флота.
Самойлов верит, что война начнется этим летом; что ж, с его точки зрения все логично. К тому же строительство «Советской России», можно сказать, еще и не начиналось. Будет ли он спущен на воду в 1943 году, большой вопрос.
Но отказаться сейчас от линкоров собственной постройки значило бы расписаться в собственной технологической несостоятельности. Пойти на это Советский Союз никак не мог.
– ЦК считает предложение товарища Самойлова несвоевременным. Продолжай, Лаврентий.
– Дальше танки. Самойлов настаивает, что в танковых дивизиях нужно иметь больше мотопехоты, а также необходимы гаубицы. Недостаточно автотранспорта, в том числе специальной и ремонтной техники. А вот танков нужно меньше. По его мнению, механизированные корпуса перегружены танками, которые без тесного взаимодействия с пехотой становятся очень уязвимыми. Приводит многочисленные примеры: Халхин-Гол, Польша, Финляндия.
– Что говорят Тимошенко и Жуков по этому поводу?
– Спрашивают: а булку ему с маком не надо? Говорят, не надо нас учить и путаться под ногами. Сейчас идет реформа автобронетанковых войск, проблемы они видят и решают. И воткнуть в корпус еще один полк мотопехоты или гаубичный дивизион – это проблемы далеко не самые сложные. Да, раз уж мы про танки, Самойлов постоянно заостряет внимание на 76-миллиметровых бронебойных снарядах. Ситуация там на самом деле сложная, если не сказать катастрофическая.
Сталин вздохнул, проблемы советской промышленности он знал не понаслышке. И то, что план по выпуску этих снарядов из года в год срывается, тоже прекрасно знал.
– И мне кажется, товарищ Сталин, что дело тут не только в технологической сложности изготовления этих боеприпасов.
Берия протянул Иосифу Виссарионовичу очередной листок из своей папки.
– По вашему поручению подготовлена справка по работе наркомата боеприпасов за тысяча девятьсот сороковой и начало сорок первого года.
Взяв справку, Сталин начал быстро ее просматривать и сразу зацепился взглядом за один из абзацев: «НКБ должен был выпустить в 1940 году вместо латунных артиллерийских гильз 5,7 млн железных. Не отработав технологического процесса, НКБ изготовил за 9 месяцев 1 млн 117 тыс. железных гильз, из которых 963 тыс. пошли в брак (86,2 % брака – БТ). За то же время пошло в брак большое количество взрывателей новых конструкций ГВМЗ и МГ-8. Взрывателей МП и Д-1 при плане 3 млн не сдано ни одной штуки. В целом убытки от брака за 9 месяцев составили 167 млн рублей».
Остальные факты, приведенные в документе, оптимизма также не добавляли.
– Сергеева придется снять, – безапелляционно заявил генеральный секретарь, убирая бумагу в стол. – Продолжай.
– Кавалерия. Здесь Самойлов, наоборот, просит оставить хотя бы казачьи дивизии, – Берия заглянул в папку, – 4-ю Донскую имени Ворошилова, 10-ю Терско-Ставропольскую, 12-ю Кубанскую, 15-ю Кубанскую. Мотивирует тем, что глупо менять хороших конников на посредственных танкистов. А вот как квазимотопехоту использовать кавдивизии будет удобно.
– А сам что думаешь?
– Четвертую Донскую хорошо бы оставить. Да и остальные соединения с традициями; возможно, будет рациональнее использовать их именно как дивизии поддержки танкового прорыва. Я бы посоветовался с Семеном Михайловичем Буденным по этому вопросу.
– Есть у тебя справка по этим дивизиям?
– Да.
– Давай сюда. Побеспокою товарища Буденного.
Убрав в стол очередной документ, Сталин в очередной раз кивнул, снова приглашая Лаврентия Павловича продолжать.
– Авиация. Предлагает воздушные армии, подчиненные непосредственно командующим округами, и отказ от смешанных дивизий.
– Пусть предлагает. Доложишь мне первого мая о положении дел в ВВС, тогда и решим.
Теперь кивнул Берия.
– Самолетостроение – одно из направлений, которые Самойлов считает наиболее важными. Постоянно мотается по заводам и КБ, общается с конструкторами, выступает перед рабочими, как я уже говорил, дружит со Смушкевичем. Подробно в тех документах, что я вам передал, товарищ Сталин. Отдельно хочу отметить: майор также предлагает создать хотя бы одну экспериментальную часть для борьбы с высотными разведчиками и перспективными бомбардировщиками противника. По его мнению, нам необходимы перехватчики, уверенно работающие на высотах 10–15 километров. Потребуются несколько десятков самолетов, подготовленных для работы на экстремальном морозе и в очень разреженном воздухе, и пункты управления, оснащенные радарами и мощными радиостанциями. Желательно иметь один такой пункт в каждом округе и в таких городах, как Москва, Ленинград, Таллин, Минск, Киев.
– Идея, конечно, интересная. Но осуществимая? К кому он обращался с этим предложением?
– К Тимошенко и Рычагову.
– И что эти товарищи ему ответили?
– Мягко говоря – занимайтесь своим делом.
– У нас нет самолетов, способных воевать на пятнадцати километрах.
– Пятнадцать в перспективе. В настоящее время, по данным нашей разведки, потолок германской авиации – одиннадцать тысяч метров. Также Самойлов предлагает вооружать такие самолеты реактивными снарядами. Это увеличит высоту досягаемости еще на километр.
– Как он собирается в кого-то попасть?
– Осколочно-фугасная ракета большой мощности. А на такой высоте любое повреждение может стать фатальным. Или заставит снизиться разведчика до высот, где его достанут другие истребители. В качестве перехватчика майор рассматривает не только истребители, но и бомбардировщики. Например, поступающий на вооружение Пе-2, который изначально и конструировался как высотный истребитель.
– Любопытно. Как он себе это представляет?
– В теории воздушный ракетный крейсер наводится по радио. Сближаясь с противником, он выпускает до десяти 250–300-миллиметровых ракет, накрывая значительную область осколками и поражая вражеский самолет ударной волной. Или же имеет на борту несколько кассет с РС-132. При весе снаряда в двадцать три килограмма бомбардировщик может нести до сорока реактивных снарядов. Чтобы подобрать оптимальное вооружение, нужны испытания, но, варьируя вооружение, очевидно, что такой ракетоносец может поражать как наземные цели, так и надводные.
Сталин задумался; понятно, что сейчас это мечты. Но в перспективе иметь возможность атаковать какой-нибудь немецкий или британский крейсер десятком 300-мм ракет была очень соблазнительной. Одиночный самолет уничтожат, даже если он произведет залп с километра. А вот если их будет несколько? Пожалуй, полк таких ракетоносцев перетопит эскадру. Или нет? Осколочные боеприпасы кораблю что слону дробинка. А если заряд бронебойный? Тогда как попасть в цель? Впрочем, кроме кораблей есть ведь и небронированные неподвижные цели: мосты, склады, железнодорожные вокзалы, нефтепромыслы наконец.
– Это интересная концепция. Ее стоит обдумать.
– Самойлов вообще считает, что и авиация, и современная война в целом без реактивных снарядов, раций и радаров немыслима. Бьется на этих направлениях насмерть.
– Недавно ЦК принял постановление, обязывающее разработчиков внести изменения в конструкции танков и самолетов, позволяющие экранировать места под радиостанции от… – Сталин на секунду задумался, вспоминая, – наведенного электромагнитного поля. Также на тысяча девятьсот сорок первый год план выпуска радиопередатчиков всех типов увеличен почти в два раза. Запускаем в производство несколько новых моделей радиостанций. ЦК прекрасно понимает значимость связи в армии и делает все возможное, чтобы устранить имеющиеся недостатки. Критиковать все мастера. Радары ему подавай и радиопередатчик в каждый танк и самолет. А где все это взять? Если вон, – Иосиф Виссарионович махнул рукой куда-то в стол, – снарядов не хватает, мин не хватает, резины не хватает. Ладно, давай, что там дальше.
– Зенитки. Тоже в каком-то роде продолжение авиационной темы. Как говорит наш фигурант, «сами не летают и другим не дают». В общем, все стандартно. Ездит по заводам, разговаривает с людьми. Претензий всего две. Зениток не хватает, а те, что есть, не отвечают требованиям современной войны. Рекомендует на военных кораблях увеличить количество зенитных орудий втрое. А с началом войны в обязательном порядке оснащать зенитными пушками гражданские суда водоизмещением хотя бы более пяти тысяч тонн. Также считает целесообразным усилить зенитное прикрытие аэродромов на западном направлении, пусть даже и в ущерб восточному. Считает производство пушек 61-К в Коломне абсолютно недостаточным и предлагает купить в Америке или где получится как можно больше швейцарских 20‑мм автоматических пушек «Эрликон» и оригинальных шведских 40-миллиметровых «Бофорсов».
Товарищ Сталин в очередной раз вздохнул. Армия увеличивается, выпускаются новые модели танков и самолетов. Корпуса вот механизированные развертываются. А он как та ложка дегтя, что в бочке меда. Все нудит и нудит. Все плохо и плохо. Понятно же, что при таком стремительном увеличении армии будут проблемы. Танки вот – что толку в том, что их армада, если большинство давно устарели и почти выработали моторесурс? Разве товарищ Сталин не понимает этого? Понимает. Вот укомплектуем формирующиеся корпуса новыми танками, тогда и о мотопехоте будем думать, и о гаубицах. Два-три года, и все у нас будет. А сейчас нет лишнего ресурса. Не знает этого Самойлов? Прекрасно знает. Эх, правильно Лаврентий говорит, наградить его давно пора. Дать бы ему полковника, а еще – лучше генерала. Так ведь только хуже сделаю, и так его многие наркомы еле терпят. Да и на доллары нужно производство покупать, а не готовый продукт.
– Вся валюта идет на закупку оборудования. Свободных средств у нас нет. Вопрос закрыт.
– Тогда следующее направление – взрывчатка. Особенно новая взрывчатка Ледина. Хочет партию патронов для снайперских винтовок. И даже обратился к конструкторам Дегтяреву и Рукавишникову с предложением создать крупнокалиберную снайперскую винтовку под патрон 12,7 миллиметра или 14,5 миллиметра, снаряженный этой взрывчаткой.
– Он так уверен, что у товарища Ледина все получится?
– Более чем. Но майор опасается, что с началом войны мы можем столкнуться с дефицитом химических компонентов для производства порохов, особенно нитроглицериновых видов. Считает производство тринитротолуола и гексогена совершенно недостаточным. Опасаясь, что пороховые заводы могут быть подвергнуты массированной бомбардировке, предлагает сделать стратегический запас компонентов заранее, купив их у Соединенных Штатов.
– Товарищ Самойлов совершенно правильно высоко оценивает перспективы гексала. И совершенно напрасно лезет в наши внешнеторговые дела.
– Тогда, наверное, осталось рассказать о любимом детище майора Самойлова – о вертолете.
Иосиф Виссарионович позволил себе улыбнуться и наконец-то раскурил трубку. Разговор о вертолетах состоялся у него с товарищем Самойловым еще в далеком 1939-м.
Тогда старший лейтенант, чья карьера на тот момент могла закончиться весьма скверно, с пеной у рта доказывал, что судьба летающих аппаратов вертикального взлета и посадки предрешена. Их появление обусловлено просто самим техническим прогрессом. И тот, кто не успел, тот опоздал, поэтому заниматься ими по остаточному принципу ну никак невозможно.
Тогда Самойлов перечислял области применения такой машины, рисовал схемы, называл фамилии и был уверен, что с подходящими моторами создание серийного «военного» летательного аппарата вертикального взлета и посадки возможно в течение ближайших пяти лет.
Сталина подкупило, что лейтенант не брался создавать «вертолет» сам, а называл фамилии тех, кто этим уже занимался. Самойлов говорил с абсолютной верой в глазах и прямо-таки с революционной категоричностью. «Да вы хоть попробуйте!» – кричали каждая его фраза или жест. Сталин поверил и решил попробовать «по-взрослому».
Потом в Кремль были приглашены три энтузиаста аппаратов вертикального взлета – Борис Николаевич Юрьев, Иван Павлович Братухин и Николай Ильич Камов. Итогом этой встречи стало создание Центрального конструкторского бюро по аппаратам вертикального взлета и посадки (вертолетам).
Сталин не забывал следить за деятельностью этого ЦКБ и сейчас с интересом приготовился слушать, о каких успехах вертолетостроителей поведает ему товарищ Берия.
– Думаю, майора Самойлова можно с полным правом назвать одним из соавторов проекта «Омега». С самого начала Братухин предлагал поперечную двухмоторную схему. Винты машины разносились на длинных фермах, предполагаемые размеры около десяти метров в длину и пятнадцати в ширину без учета винтов. Майор настоял на одномоторной одновинтовой конструкции с еще одним маленьким вертикальным винтом, играющим роль руля и компенсатора вращения. Требования к летным характеристикам тоже были заявлены весьма скромные. Первым делом Самойлов объяснил, как он видит предназначение вертолета: «Не надо тягаться с истребителями, я жду от вас летающую артиллерийскую платформу. Скорость сто пятьдесят километров в час, потолок тысяча метров – и прекрасно. Дальность полета устроит даже сто километров; если двести – совсем хорошо».
– Почему такие скромные требования?
– С самого начала Самойлов очертил круг задач для будущей машины. Первое. Ударный штурмовик, поражающий противника реактивными снарядами. Несмотря на громкое название, тактика подразумевает скрытное приближение к цели, залп и быстрый отход. Удар предполагается наносить с высоты 200–500 метров и с расстояния в один-два километра, а потом опускаться впритирку к земле. Это позволит избежать поражения зенитными средствами противника. Или же атака прорвавшихся моторизованных сил врага, не защищенных нормальной системой ПВО. Вертикальная посадка позволяет создавать пункты боепитания практически в любом месте. Вертолет просто сядет на дорогу. По мнению Самойлова, один бензовоз и один грузовик с боеприпасами позволят вертолету делать до десяти штурмовок без возвращения на аэродром.
– А какие габариты будут, если применять схему, предложенную майором?
– Созданный летающий прототип имеет длину двенадцать метров, ширину без учета винта два метра и высоту три с половиной метра. Диаметр несущего винта – пятнадцать метров.
– Значит, со сложенным винтом машина вполне нормально будет перевозиться по железной дороге. Хорошо. Продолжай, Лаврентий.
– Второе – использование вертолета для переброски диверсионных групп в тыл противника. Как вариант, санитарный эвакуатор или поисково-спасательная машина. Аппарат должен уметь зависать в воздухе на высотах от одного до ста метров. А электролебедка позволит поднять на борт человека практически из любой среды. Будь то лес, горы или море.
– Такая машина пригодится и в народном хозяйстве.
– Совершенно верно, товарищ Сталин, от геологоразведки до тушения лесных пожаров. Это обсуждалось, но решено не отвлекаться от основной задачи. Крайне остро стоит проблема с надежностью двигателя. Проблема в крутящемся моменте винта, в вибрациях. В общем, проблем пока очень много.
– Нет таких проблем, которые не смогли бы решить коммунисты. По вертолетам всё или что-то еще?
– Третье направление использования вертолетов – это сопровождение морских конвоев и борьба с подводными лодками.
– С дальностью двести километров?
– Товарищ Братухин заверил меня, что вертолет запросто сможет взлетать и садиться даже на легкие крейсера двадцать шестого проекта, без остановки корабля. И двести километров – это требуемый Самойловым минимум. Товарищ Братухин гарантирует, что с нормальным мотором его вертолет сможет пролететь и все четыреста.
– Знаем мы, как они гарантируют. Хорошо если дальность будет первоначальные двести. Как именно вертолет будет бороться с подводными лодками?
– В тесной взаимосвязи с надводными кораблями. Главная задача – обнаружение вражеских субмарин и наведение на них эсминцев охранения. Сначала просто визуальное, потом товарищи предлагают на тросе прямо с вертолета опускать в море шумопеленгатор. Если действовать будет звено из нескольких вертолетов, то определить местонахождение подводного объекта можно очень точно.
– Чья это идея?
– Самойлова. Он вообще считает вертолет на корабле машиной универсальной. Прицепить ведь можно не только шумопеленгатор, можно глубинные бомбы, реактивные снаряды, спасательное оборудование. Да много чего можно.
– Какова предполагаемая грузоподъемность?
– Сейчас полезная нагрузка в районе ста килограммов.
– Две пятидесятикилограммовые бомбы. Не так и мало, если точно попасть.
– Адмирал Кузнецов тоже так считает. Но идея контролировать море по ходу движения эскадры ему понравилась все-таки больше. А уж после того как сам увидел подлодку, находящуюся на десятиметровой глубине…
– Он рискнул подняться на прототипе?
– Нет. У Самойлова есть автожир, вполне рабочий, сделанный по спецзаказу. Вот на нем адмирала и прокатили. Показали ему с разной высоты его флот. Кузнецов остался под впечатлением. Потом рассказывал: когда на самолете проносишься – это одно, а вот когда против ветра медленно-медленно облетаешь линкор «Марат» – это совсем другое. В общем, в очередь за вертолетами он уже встал.
– Сколько нужно времени на доводку?
– Две основные проблемы – двигатель и вибрация. Сейчас стоит американский двигатель Pratt&amp;Whitney R-985 мощностью 450 лошадиных сил. Этого хватает впритык. Сейчас идут переговоры о поставках нам моторов модификации Wasp Junior SC-G с мощностью 525 лошадиных сил. Но когда они попадут к нам, трудно сказать. Советский двигатель будет не ранее 1942 года. С вибрацией обещают справиться к осени этого года. Товарищ Братухин вывалил на меня целый ворох технических деталей, доказывая, что все идет по плану.
– Создание вертолета нужно ускорить. ЦК даст указания товарищу Микояну как можно быстрее закупить в Америке более мощные моторы.
Лаврентий Павлович в очередной раз заглянул в свою папку и даже с некоторым удивлением обнаружил, что в целом рассказ про Ямщика закончен.
– В общем-то это всё. Про пенициллин вы в курсе, только позавчера докладывал. Пусть не панацея, но пока все указывает на то, что препарат произведет революцию в медицине. Остались выводы.
– Хорошо. А то я уже было подумал, что мы никогда не закончим.

В настоящий момент вопрос, можно ли доверять самому майору Самойлову и его суждениям, стоял перед Сталиным особенно остро. Не так давно майор передал ему лично в руки пакет, со словами, что вопросы, изложенные там, не только крайне важны для обороноспособности страны, но еще и очень щепетильны.
Ознакомившись с содержимым пакета, лидер Советского Союза вынужден был признать: так оно и есть. От того, какие решения будут приняты, будет зависеть дальнейшая судьба даже не СССР, а всего мира.
И вот тут, принимая решения, нужно быть уверенным в источнике информации не на сто, а на все двести процентов. Тут дело не в расформировании кавдивизии и не в закупке за рубежом партии зенитных пушек. Три вопроса, и ради каждого из них любой агент иностранной разведки рискнет раскрытием не задумываясь.
Первое. Оружие невиданной разрушительной силы, которое еще будет создано на физическом принципе деления атомного ядра. Оружие, без обладания которым государство просто не будет суверенным. Оружие, на данный момент требующее создания новых отраслей промышленности, годы напряженной работы и сотни миллионов рублей денег. Оружие, создание которого еще только-только теоретически обосновано.
Втянуть государство в такую авантюру – и любая польза, принесенная агентом влияния до этого, просто испарится, как околонулевая величина. Можно было бы отмахнуться, да вот только это слова не Самойлова, а группы ученых, занимающихся в Союзе ядерной физикой. Академики Хлопин, Курчатов, Капица, Гамов, Мысовский, Ланге, Семенов и еще более десяти фамилий, и только в самом конце списка в строке «консультант» подпись – Самойлов.
А без него не обошлось, в по-военному лаконичном докладе проскальзывают слова и обороты из лексикона майора. Не в научной его части, а в выводах, в тезисах о тактике и стратегии применения будущего оружия. Со страниц доклада на главу первого коммунистического государства обрушивалось будущее. Очень нехорошее будущее, в котором русским не останется места, если они не успеют обзавестись «атомной дубиной».
Оружие сдерживания и оружие возмездия. А еще атомные электростанции, атомные подводные лодки, крейсера и ледоколы. И на данный момент безальтернативный двигатель для межпланетных перелетов.
Бред сумасшедшего или предвидение гения? А Берия про это и не заикнулся. Умолчал? Вряд ли. Скорее Самойлов умеет при необходимости избегать ненужного внимания.
Ученые во главе с Курчатовым прогнозируют, что для создания атомного оружия потребуются колоссальные ресурсы. Но вот конкретно в данный момент их запросы весьма скромны. Помещение побольше, оборудование поновее да с десяток-другой лаборантов. Нужно еще многое проверить, перепроверить, не ошиблись ли. А вот что характерно, из иностранной печати все статьи по тематике расщепления атомного ядра исчезли. Правильно будет и нам сделать так же.
Вторая тема, затронутая Самойловым, скорее в плоскости политики, но от этого не становящаяся менее важной. Майор предлагал ни много ни мало помочь сионистам получить свой Израиль в обмен на помощь в надвигающейся войне.
Идеологическая диверсия? Конечно! Наказать? Однозначно! А что делать с товарищем Сталиным, который с недавних пор также обдумывает именно эту идею? Материально-техническая помощь в обмен на содействие Советского Союза в обретении своего государства. Вот с этим что делать?
Ну и третий вопрос. Внутренний. Эвакуация. Самойлов предлагает начинать ее прямо сейчас. Пишет: весьма вероятно, что Молдавия, часть Украины, Белоруссии и Прибалтики будут оккупированы. Киев и Минск попадут в блокаду. Ленинград подвергнется массированным бомбардировкам. Провокатор? Паникер? Пораженец? Может быть.
Только вот вопрос задает: от какого года у нас последний план эвакуации? От 1937-го? А те предприятия, которые созданы в последующие годы? А материальные ценности новых территорий? Между прочим, они подвергнутся атаке в первую очередь. Есть план по их эвакуации? Или она будет проходить по принципу «хватай мешки, вокзал отходит»?
Паникера можно расстрелять, чтобы не мешал работать своими воплями. Только даст ли это ответы на неприятные вопросы? Предлагает начать точечную эвакуацию хотя бы военных заводов. Авиастроительных, пороховых, танковых. Начать строить промышленные зоны в Поволжье и на Урале. А то мы без него не строим! Но Самойлов требует немедленно ускориться, даже в ущерб строительству вблизи новых границ. Вывезти из приграничных районов женщин и детей на летний отдых. Не получится всех, так хотя бы семьи бойцов и командиров Красной армии. И так семь листов мелкого убористого текста.
Человек искренне переживает или все же есть у него какой-то еще не выявленный опасный для страны интерес?
Как частное лицо Иосиф Виссарионович верит майору Самойлову. Майор не только кровью и потом, но и незаурядным умом доказал преданность Родине. А вот как рулевой Советского Союза товарищ Сталин верить не может, не имеет права. Товарищ Сталин должен знать, и знать абсолютно точно, природу необычайных талантов молодого человека с татуировкой быкоголового бога на спине. И хорошо, что в этом плане у товарища Сталина есть товарищ Берия.

Товарищ Сталин пристально посмотрел в глаза своего наркома.
– Вопросы к майору Самойлову сводятся, по сути, к одному: «Кто он?» У меня три версии. Первая и самая маловероятная – он агент врага. Если это так, то эта неустановленная нами разведка превосходит органы безопасности Советского Союза на две головы. Мы не смогли установить ни одного даже косвенного факта ее существования. Если гипотетически допустить существование такой разведки, то цель Ямщика может быть только стратегической. Например, втягивание СССР в войну на стороне одного из международных блоков. Но это никак не объясняет успехи Самойлова в самых различных областях деятельности. Одно дело военные успехи. Допустим, на Халхин-Голе или в Карелии за линией фронта ему кто-то помогал, ума, правда, не приложу как. А пенициллин, истребительная тактика, водоросли вот эти питательные? А письмо в «Правду», с которого все началось, Самойлов ведь тогда курсантом был. Мне непонятен сам механизм. Самойлова завербовали? Подменили? Когда? В училище или еще раньше, когда он по лесу без памяти бродил после смерти своей семьи? А кому нужен простой деревенский парень? Кто мог знать, что из него получится в будущем? Я уверен: на данный момент ни немцы, ни британцы, ни американцы, ни масоны, да хоть папа римский – никто не способен спланировать и осуществить такую операцию. Уровень спецслужб всех игроков нам известен, и он по большому счету не отличается от нашего.
– Значит, в то, что Самойлов может быть агентом врага, ты не веришь?
Нарком внутренних дел Советского Союза вскочил и вытянулся по стойке смирно.
– Не верю! Считаю, что эту версию можно исключить, товарищ Сталин.
– Хорошо, товарищ Берия. Мы вам верим. Садитесь, пожалуйста.
Лаврентий Павлович сел и промокнул лоб платком. Слова сказаны, и теперь вся мера ответственности на нем.
– Вторая версия самая простая и самая лаконичная. Самойлов своего рода гений. Он сам придерживается именно этой позиции. Как он сам объясняет свои действия: «У кого-то есть абсолютный музыкальный слух, кто-то понимает теорию относительности Альберта Эйнштейна, а я просто вижу, как та или иная техника будет воевать. Какое это повлечет изменение в тактике. Это не моя заслуга, такой уж я уродился».
– Хорошо. Коммунистический строй тем и отличается от капитализма, что способный, талантливый человек занимает достойное место в обществе, независимо от того, кто его родители и сколько у него денег. Какая же третья версия?
– Третья версия очень хорошо объясняет все неясности и способности майора Самойлова. И у нее только один недостаток: она фантастическая.
– В каком плане?
– Если допустить, что в Самойлова каким-то образом вселилось сознание человека более развитой цивилизации, то все складывается просто идеально.
Наверное, Иосифу Виссарионовичу следовало бы рассмеяться или, на худой конец, попросить товарища Поскребышева прислать санитаров. Но он этого почему-то не сделал. Возможно, его остановило понимание того, что хорошего наркома внутренних дел не так-то просто найти и легкая сумасшедшинка на такой нервной работе вполне простительна. Или же товарищ Сталин сам подсознательно допускал такой вариант. Как бы то ни было, хозяин кабинета внешне бесстрастно воспринял слова докладчика и только поглубже затянулся трубкой.
– Гипотетически мы можем допустить и такое. Где и когда, по-твоему, это могло произойти? И что тогда стало с сознанием Виктора Самойлова?
– Думаю, это произошло после пожара, где сгорела его семья. Сознание Виктора Самойлова или сразу прекратило существование, или было поглощено сознанием Ямщика. Например, в том случае, если Виктор сошел с ума, пока бродил по лесу. Судя по тому, как вел себя Ямщик сразу по возвращении к людям, это вероятнее всего. Хотя возможна и симбиотическая связь. Совсем не обязательно, что в Виктора вселилось сознание – человека.
– Братья по разуму с Марса или Венеры?
– Грубо говоря, да. Хотя Ямщик в разговорах не раз высказывал предположение, что на планетах Солнечной системы разумной жизни, кроме нас, нет. Я думаю, это все же советский человек из будущего.
– Почему?
– Адаптировался он достаточно быстро. И если принять версию, что его провидческие способности – это просто знание истории… Нашей истории… Где-то отрывочные, где-то неверные.
– Я понял твою мысль. Помнит про пенициллин и про войну, но не помнит и не может помнить все цены в магазинах.
– Да. Хочу отметить, что пробы крови и тканей Ямщика тоже никаких странностей или отличий не выявили.
– Значит, первая версия – вражеский агент. Вторая – гений. Третья – вселенец.
– Да. Разрешите высказать свои соображения.
– Слушаю тебя.
– Первую версию мы можем исключить, такая операция не под силу разведкам ведущих капиталистических стран. Если верна вторая версия, то мы с высокой долей вероятности можем положиться на предложения и прогнозы Самойлова. То, что он патриот, майор не раз доказывал своей кровью. И нам можно оставить все как есть. Ненавязчивая опека, и, конечно, ко всем его идеям нужно относиться с разумной долей скепсиса. Даже гении ошибаются. А вот если верна третья версия, то главный вопрос, не является ли Ямщик своеобразным троянским конем. Образно говоря, не агент ли он какого-нибудь «седьмого рейха».
– Правильно. Целью может быть, например, оттянуть наши силы с Дальнего Востока, зная, что Япония нападет и проиграет. Или вообще мирового масштаба. Где гарантия, что тот же пенициллин через пару поколений не сделает людей бесплодными?
– Если Самойлов вселенец, то тут возможны только четыре варианта. Первый – заслан специально и лоялен СССР. Второй – попал случайно и лоялен СССР. Третий – заслан специально врагами СССР. Четвертый – попал случайно и является врагом СССР.
– Продолжай.
– Если вариант первый, то вселенец вышел бы на руководство страной и предъявил бы доказательства своего, скажем, статуса.
– Логично. Могу тебе сразу сказать, Лаврентий, ко мне никто с этим вопросом не подходил. Так что давай дальше.
– Второй вариант – тут наши действия, как и с версией «гений». Прислушиваться, но помнить, что все люди ошибаются.
– И больше не отпускать майора на фронт.
– Согласен. Третий вариант – заслан врагом. Тут, думаю, эффективней было бы послать вселенца на территорию капиталистической страны. Германии или Японии, в зависимости от целей отправителя. Если по каким-то причинам они этого сделать не могли, то также с целью втереться в доверие эффективнее выходить на правительство страны и предъявлять доказательства. А не бегать по солончакам Монголии, рискуя получить пулю. Подытожу. Считаю, вариант, что Ямщик заслан врагом, крайне маловероятен. И вариант четвертый – враг попал к нам случайно. Думаю, что в этом случае он стремился бы уйти за границу. И нам навредить легче, и себе безбедную жизнь обеспечить. У нас ведь никто не принимает предложения Самойлова на веру. Все новшества, к которым майор приложил руку, советскими учеными и конструкторами обдумываются и подвергаются критике, часто даже предвзятой. Чаще всего от него исходит только идея, концепция. Или вот насчет «русской панацеи». Оказывается, в Британии тоже с 1939 года занимаются выделением чистого пенициллина. Через год-два, так или иначе, препарат бы появился и без вмешательства Самойлова. Что касается военных инициатив. Звено из двух пар Смушкевич же продвигает не потому, что это идея Самойлова, а потому, что убедился в ее эффективности еще в Монголии. Не будет случайно оказавшийся тут человек и настроенный к Советскому Союзу враждебно так рисковать. Этот вариант также считаю крайне маловероятным.
– Значит, или гений, или случайно попавший к нам вселенец?
– Да. Считаю нужным прямо задать Самойлову этот вопрос.
– Это лишнее, Лаврентий.
– Почему?
– Разве не понимаешь? Во-первых, что бы он ни ответил, мы ему не поверим. Ведь так?
– Так.
– Вот видишь. А во-вторых, хорошо, если он ответит нет, решив про себя, что товарищи Сталин и Берия немного того, перенапряглись на работе. А вот что ты будешь делать, если он скажет да? Скажет, я из будущего и все знаю, нужно делать так-то и так-то. Возьмешь под козырек, побежишь исполнять?
От такой постановки вопроса Лаврентий Павлович немного даже опешил. В самом деле, что делать? На слово верить вселенцу?
– Молчишь? Правильно молчишь. Ты, Лаврентий, вот что сделай. Найди у себя толкового сотрудника, такого, чтоб нюх на шпионов был, и приставь его к Самойлову.
– Рассказать про вселенца?
– Зачем? Пусть отрабатывает версию иностранного агента. А через некоторое время мы твоего человека спросим, не замечал ли он за объектом чего-то странного, необъяснимого.
– Хорошо, товарищ Сталин. Как раз такой человек сейчас вводится в окружение майора.
Иосиф Виссарионович на секунду задумался, что-то для себя решая.
– Пока  будем считать, что товарищ Самойлов наш, советский человек, – Сталин выделил интонацией слово «пока», – а вот если до осени война не начнется… вот тогда… тогда мы с него спросим.

Глава 4 
О пользе вежливости

Середина февраля 1941 г. Подмосковье. 2-я база ККУСС 
Любая военная база начинается с хорошо охраняемого периметра. А в хорошо охраняемом периметре обязательно есть хорошо укрепленный КПП. И хорошо замаскированная пушечка тут никаким образом лишней не бывает. И проверяющим показать нелишне, да и свои меньше расслабляться будут. А вообще, лишней огневой мощи не бывает по определению.
Наверно, так или примерно так думал капитан, уже практически майор, Октябрьский, когда приказывал оборудовать КПП подмосковной базы одним пулеметным и одним артиллерийским замаскированным постом. Да и сам пропускной пункт представлял собой не сколоченную из досок будку, а полноценную долговременную огневую точку, которую не поленились забетонировать.
Паранойя?
Командир базы так не думал. В недалеком прошлом сам с успехом наводивший шороха в тылах противника, в том числе и переодевшись в форму неприятеля, Барс считал, что лучше пусть пушечка будет и не пригодится, чем ее не будет, когда возникнет в ней надобность. Нет, конечно, никто всерьез не предполагал воевать здесь, в центре страны, практически на ближних подступах к столице, но нацеленная на пятачок перед КПП пушечка все равно грела душу.
Впрочем, дело было не в пушечке, точнее противотанковом 45-мм орудии образца 1937 года, а в старшем лейтенанте Донских.
Михаил Афанасьевич Донских мало того что имел позывной Казак и был хорошим командиром с богатым боевым опытом, так еще отличался своеобразным чувством юмора и стойкой неприязнью к разного рода штабным работникам.
Казак сидел на КПП и травил байки в ожидании рабочих со стекольной фабрики. И хоть пройти они должны были не здесь, а чуть в стороне, срезая по «своей» тропе часть пути, старлей по причине зимнего времени года решил ждать их в теплой караулке, поближе к горячему чаю.
Шум моторов первым услышал сержант Свиридов с незамысловатым позывным Свир.
– Грузовик! И вроде бы легковушка еще. Слышишь, Илья?
– Теперь да. Разве кого-то ждем сегодня?
Свир отрицательно помотал головой и потянулся к телефонному аппарату.
– Сейчас в мастерские позвоню.
Би-и-и-и!
Все трое находящихся в караулке немедленно и независимо друг от друга оценили звук автомобильного клаксона как наглый и раздражающий и незамедлительно прониклись к незваным гостям чувством неприязни.
Тем временем небольшая колонна из эмки и грузовика ЗИС-3, не прекращая сигналить, наконец-то въехала на пятачок перед воротами и оказалась в поле зрения охраны. Правда, вместо окна, как было бы в любой другой части, тут использовалась система из двух зеркал. По большому счету надобности в этом не было, делалось все в рамках большой исследовательской программы по усовершенствованию УРов.
– Алло! Татарин, здорово. Это я, Свир. С КПП звоню. Чего трубку не берете?.. Чего?.. А… Все равно брать надо… Я чё звоню-то, вы сегодня ждете кого-нибудь?.. Точно нет?.. Хорошо. Конец связи.
Свир повернулся к товарищам:
– Никого не ждут.
Одновременно с его словами умолк и раздражающий звук клаксона. Зато из легковушки вылез упитанный командир и направился прямиком к воротам. Разглядеть нашивки не получалось, но было заметно, что человек сильно раздражен и что-то говорит.
– Илья, погоди, – остановил Казак уже взявшегося за ручку входной двери караульного. – Свир, включи-ка «прослушку».
Еще одно экспериментальное устройство, состоящее из вынесенного за ворота микрофона, которое и маскировать-то не пришлось – подумаешь, кусок меха, намотанный то ли на палку, то ли на железку, торчит из расположенного в самой караулке динамика с подключаемым магнитофоном, купленным, между прочим, в Германии за валюту. Устройство прекрасно зарекомендовало себя, и сейчас, хотя Казак об этом не догадывался, советские конструкторы работали над уменьшением габаритов звукозаписывающего оборудования, ну и параллельно проводили различные полевые испытания.
Слушать, о чем говорят стоящие перед воротами, было любопытно, а иногда и полезно. Вот и сейчас Свир без промедления последовательно щелкнул тумблерами, подключая к сети сначала динамик, а затем магнитофон.
– Всем уши отрэжу, уроды сиволапые…
Отборная брань с характерным кавказским акцентом ворвалась и мгновенно заполнила помещение. Все трое удивленно переглянулись: чтобы позволять себе такие высказывания, нужно иметь за спиной танковую роту, а не два автомобиля. Да и не за спиной, а впереди себя.
– Ты смотри какой джыгыт! – не удержался от реплики Свир.
Все дружно посмотрели в обзорное зеркало, а через секунду и услышали. Толстяк в форме командира Красной армии вытащил нагайку и стал от души колотить рукоятью прямо в центр левой створки ворот.
Искаженный динамиком, резкий с дребезжанием металлический звук больно ударил по ушам, заставляя бойцов непроизвольно поморщиться.
– Пишет? – Казак кивнул на импортный магнитофон.
– Да.
Старший лейтенант Донских спокойно, с показной ленцой достал из оружейки «дегтярь» и, опустив на лицо балаклаву, мотнул головой в сторону выхода.
– Пойдем, Илья, узнаем, кто тут ишаки обоссанные.
– Стой, кто идет?! – для порядка гаркнул Илья, выскочив за ворота.
– Ах ты баран! В лагерях сгною!
Кавказец без замаха, снизу попытался перетянуть караульного плетью. Намереваясь не столько ударить, сколько показать бойцу его место.
Только в этот раз номер не прошел, Илья успел среагировать и подставить автомат. Через доли секунды нагайка, намотавшись плетью на ствол, бабочкой выпорхнула из рук оторопевшего хозяина.
Донских, подсознательно надеющийся на что-то такое, зло оскалился и начал смещаться, чтобы выйти из-за спины товарища.
– Илья, в сторону!
Упорные тренировки не прошли даром: не задавая лишних вопросов, старший сержант Илья Ивлев резко дернулся влево.
Короткая, патронов на десять, пулеметная очередь выбила фонтанчики земли и снега у самых ног оказавшегося аж целым капитаном-танкистом толстяка.
– Лежать, сука! Лежать, я сказал!
Быстрее всех на выстрелы отреагировали караульные: Илья вскинул автомат и взял на прицел водителя легковушки, а Свир без раздумий врезал кулаком по тревожной кнопке.
Резанувшая по ушам сирена вывела «танкиста» из ступора. Капитан, тяжело дыша, опустился сначала на колени, а затем, словно загипнотизированный раструбом пулеметного ствола перед глазами, такого близкого, что на нем сложно было сфокусироваться, уткнулся лицом в снег.
Кроме сирены, нажатие тревожной кнопки опускало бронеплиту, до поры до времени скрывающую пулемет, установленный в нише караульного помещения. И сейчас он в лоб, в упор (для «максима», с его убойной дальностью в несколько километров, десяток метров не расстояние) смотрел на два небронированных неподвижных автомобиля.
– Старший, ко мне! Остальным оставаться в машинах! – Донских без колебаний наступил на спину «танкисту» и ткнул стволом «дегтяря» в обтянутую дорогим габардином ягодицу. – Лежать! Яйца отстрелю!
Именно этот момент почему-то посчитал удачным водитель ЗИСа для того, чтобы добавить оборотов мотору своего автомобиля. Но для чего он это сделал, так и осталось неясным – чуть левее грузовика в густом подлеске, примыкающем к дороге, затрещало, и нарочито медленно показалась человекообразная фигура, вся в еловых ветках, но зато с ручным пулеметом.
Водителю показалось, что немецкий MG, удерживаемый «лешим» на широком ремне, смотрит прямо в душу, и нога сама собой отдернулась от педали газа.
Удовлетворенно кивнув, Казак повторил:
– Старший ко мне, я сказал!
– Не стреляй, землячок! Выхожу! – прокричал сидящий рядом с водителем грузовика командир.
Караульные не успели удивиться, почему старший не в эмке, как дверь ЗИСа приоткрылась, и показались две вытянутые вверх руки с пустыми ладонями.
– Оружие брось и подходи.
– Да зачем бросать-то, ищи потом. Давай я аккуратно тут на крышу положу.
– Хорошо, ложь! – И тише для Ильи: – Ушлый кадр, пригляди за ним.
Говоривший аккуратно, держа за ствол, положил пистолет на крышу грузовика, и так, не опуская рук с открытыми ладонями, спрыгнул на снег рядом с кабиной. Пока немолодой уже военный, оказавшийся лейтенантом, подходил, Донских стало ясно, что, в отличие от «танкиста», этот человек имеет реальный боевой опыт. Казак затруднился бы ответить, откуда он это знает, мягкая, чуть пружинистая походка тому виной или цепкий, чуть ироничный взгляд, но старший лейтенант готов был поручиться последним патроном, что приближающийся человек много воевал.
– Пятьдесят первый отдельный танковый батальон, командир разведвзвода лейтенант Воронов. Вот документы. – Четко отдав честь, лейтенант протянул командирское удостоверение Илье. В ответ ничего, кроме воинского приветствия, не дождался, хмыкнул про себя, но промолчал.
– И что вы тут… разведываете?
– Сопровождаем представителей Главного автобронетанкового управления Красной армии.
Не заметив ни страха, ни хотя бы почтения, лейтенант-разведчик в очередной раз чертыхнулся про себя. Даже для частей НКВД действия караульных были чрезмерно жесткими. А капитан ведь им не простит: публично унизили, да на глазах непосредственного начальника. Не понимают? Или настолько уверены в своих силах?
– И что ГАБТУ здесь забыло? – перебил мысли лейтенанта странный боец в маске и камуфлированном комбинезоне, похоже, не собирающийся убирать ногу со спины капитана.
«Пожалуй, все-таки второе. Может, отвести этого пятнистого в сторону да и предупредить, какой капитан мерзавец? Бог даст, на этот раз подавится?»
Додумать свои мысли Дмитрий Воронов не успел, на сцене появились сразу несколько новых персонажей. Во-первых, из калитки стремительно вышли три человека: двое в такой же непонятной пятнистой форме, хоть и без масок, а третий, одетый по-уставному, судя по двум шпалам на петлицах и красным звездам на рукавах, политработник, точнее батальонный комиссар. Во-вторых, практически одновременно с этим сзади хлопнула дверца эмки, и лейтенант, скосив взгляд, увидел подполковника, соизволившего наконец-то явить себя людям.
– Это вопрос не ко мне, – быстро сориентировался лейтенант, – вот, товарищ военинженер первого ранга Апсин Иван Карлович. Специалист управления эксплуатации и ремонта автобронетанкового и тракторного парка ГАБТУ Красной армии, а мы так, сбоку припека. Ну, и товарищ капитан, – кивок в сторону лежащего на снегу толстяка, – Геладзе Отар Давидович, тоже служит в центральном аппарате.
– Чего он на снегу-то лежит? Простудиться хочет?
Говоривший, судя по всему, командир части, даже не посмотрел в сторону придавленного сапогом Геладзе, а вот «пятнистый в маске» отскочил от капитана как ужаленный.
– Да уберите вы стволы, в кого стрелять собрались? – чуть поморщился командир и шагнул к подполковнику. – Капитан Октябрьский, командир части.
Барс услышал и прекрасно понял оговорку лейтенанта, назвавшего Апсина не подполковником, а военинженером. Теперь стало понятно, почему он не вышел из автомобиля сразу: даже три шпалы не делают инженера командиром.
– Подполковник Апсин Иван Карлович, лейтенант уже сказал, мы из Главного автобронетанкового управления. Вот мои документы.
Главной чертой характера товарища Апсина, пожалуй, была осторожность. Родился Иван Карлович в семье обрусевшего немца. В 1914 году окончил престижный Рижский политехнический институт, выпускники которого получали особый статус и даже не подлежали призыву в армию.
Очень скоро инженер Апсин, приехавший покорять столицу, понял, что человеку его кровей, без поддержки родни или без высокопоставленного покровителя, отведена ниша низкооплачиваемой и грязной работы. Конечно, его уровень жизни нельзя было сравнивать с уровнем жизни даже высококвалифицированного рабочего, но путь наверх ему был практически закрыт. На этой почве Иван Карлович сблизился с эсерами, но из врожденной осторожности февральскую буржуазную революцию встретил в качестве сочувствующего. Его участие в делах партии ограничилось работой технического консультанта в газете «Дело народа».
Устав от царившей в стране свергнувшей царизм анархии, товарищ Апсин в начале октября 1917 года примкнул к партии большевиков, увидев в них шанс не только для России, но и для себя лично. При том инженерном голоде, что наблюдался в стране, Иван Карлович без труда устроился на хорошую должность в петроградском «Горводоканале». Где и проработал до 1923 года, обеспечивая петроградцев питьевой водой. А потом закончилась Гражданская война, уже можно было не опасаться отправки на фронт, и товарищ Апсин плавненько перешел на военную службу. В чинах из-за своей осторожности рос не быстро, зато в свое время не рискнул примкнуть ни к троцкистам, ни позднее к правому блоку Каменева – Зиновьева – Бухарина. К началу 1941 года рост Красной армии, можно сказать, естественным путем привел инженера Апсина на должность заместителя начальника одного из управлений ГАБТУ в звании подполковника.
Подполковник Апсин был хорошим инженером и администратором, да и в ведомственных интригах чувствовал себя как рыба в воде. Но увидев несколько минут назад невероятно быструю расправу над капитаном Геладзе, он просто впал в ступор.
Капитан был злопамятным и мстительным человеком. Имел множество непонятных знакомств и несколько племянников, непонятно где работающих, но которые не стеснялись постоянно приходить к нему на службу и подолгу что-то обсуждать на своем языке.
Иван Карлович доподлинно знал как минимум о двух случаях, когда Геладзе «съел» сотрудников управления. И самое главное, почему с молодым капитаном старались «дружить», ходили слухи, что он родственник товарища Сталина по материнской линии.
И сейчас подполковник, а по сути военспец 1-го ранга Апсин не собирался ни спорить, ни тем более высказывать какие-либо претензии. Все-таки он был и умнее, и значительно опытнее заносчивого грузина. Ругаться с людьми, один из которых без раздумий высадил пулеметную очередь по капитану РККА, это будет даже не глупость, а форменное безумие.
А вот когда они отсюда вырвутся и вернутся в Москву, тогда и покажет Иван Карлович этим солдафонам стоеросовым, как под стволами товарища подполковника держать. Да и Геладзе это так не оставит, этому в маске уж точно трибунал гарантирован. Хотя, чего уж себя обманывать, смотреть, как этот боров на земле лежит, в снег мордой уткнувшись, одно удовольствие, аж самому пнуть захотелось. Жаль, нельзя.
– И что вы тут делаете, товарищ подполковник? – Барс протянул документы, одновременно с легкой брезгливостью посмотрев на старающегося встать капитана.
– Инспекционная поездка. К нам поступили сведения, что тут бронетехнику ремонтируют.
– Ясно. Ну, так-то мы не против, согласовывайте с нашим командованием и приезжайте. А то у нас тут склады вещевого довольствия. Сами понимаете, материальные ценности требуют строгого учета и контроля.
– Понимаю.
«Понимаю, что ты меня послал и отговорку придумал, даже не заботясь о том, чтобы она звучала правдоподобно».
– Конечно, понимаю.
Взгляд капитана Геладзе, вставшего наконец-то на ноги, сфокусировался на своем подполковнике, спокойно разговаривающем с командиром чужаков. Тонкая плотина страха, удерживающая Геладзе от необдуманных поступков, рухнула, и только что пережитое унижение, помноженное на привычку к вседозволенности, затопило его сознание, смывая остатки здравого смысла.
– Суки! Бараны безмозглые! Ты знаешь, кого ты тронул, ишак тебя нюхал! Всех в лагерях сгною! Все, суки, сдохнете!
Барс чуть повел рукой, останавливая Казака, и с недоумением посмотрел на подполковника, как бы спрашивая: он действительно слышит то, что слышит?
В ответ Апсин только скривился, злясь про себя на тупость сослуживца и не представляя, как он должен реагировать, если капитана сейчас начнут бить.
– Что молчишь, язык в жопу засунул, набичвари! – от злости Геладзе частично перешел на родной язык. – Сдохнешь в лагере, а я на твоей обоссанной могиле, – толстяк заколыхал бедрами, – шени дэда мутели шевеци!
Последнюю фразу Апсин не понял, зато, можно сказать, седалищным нервом ощутил опасность. Губы стоящего перед ним командира, казалось, сами собой раздвинулись, отчего на лице появилось какое-то гротескное подобие улыбки, а сам он переступил с ноги на ногу. И от этого совсем незначительного движения спина подполковника почему-то покрылась липким потом.
«Жопа», – подытожил ситуацию Иван Карлович.
«Жопа», – понял лейтенант Воронов и испугался.
Если до этого караульные, можно сказать, демонстрировали решительность в ответ на хамство капитана и ни в кого стрелять на поражение не собирались, то сейчас все изменилось.
В отличие от подполковника, лейтенант, успевший повоевать в Испании и потерявший шпалы из-за банальной любви к алкоголю, увидел и то, что все без исключения вышедшие из ворот чуть сместились, чтобы не перекрывать друг другу сектора обстрела, и чуть расслабленные позы, говорящие о немалом опыте. Но главное, он увидел, как изменились, закаменели лица. Группа, а за исключением, пожалуй, политработника, это была именно слаженная группа, приготовилась к боестолкновению, да и не особо-то это скрывала.
Их командир сделал полшажка влево, прикрывшись от лейтенанта товарищем подполковником, и сейчас упорно сверлил взглядом землю под ногами Воронова, безошибочно выделив его как самого опасного противника.
В голове лейтенанта с бешеной скоростью понеслись мысли, в попытке предугадать дальнейшие события. Сейчас они будут брать капитана и готовы порвать любого, кто им помешает. Или не готовы? Но проверять, рискуя своими бойцами из-за толстого мудака, Воронову очень не хотелось. Как поступит подполковник? Он понимает, что три пулемета покрошат их всех в несколько секунд? А еще важнее, этот капитан Октябрьский понимает, что один выстрел на поражение – и трибунал? Понимает, что даже положи он тут всех и закопай, это ничего не изменит?
Что делать? Притвориться тупым и ждать приказа Апсина, надеясь, что у него хватит ума ничего необратимого не приказать? Или что?..
От дальнейших раздумий Воронова спас командир «склада» капитан Октябрьский.
– По законам Союза Советских Социалистических Республик осудить гражданина и назначить ему меру пресечения в виде лишения свободы в исправительно-трудовых лагерях может лишь государство в лице его судебных органов, и никто более. Я прав, товарищ подполковник?
– Э-э… – Апсин опешил. Он, как опытный интриган, прекрасно знал, что слово может быть опаснее пули. И сейчас что получается: капитан не собирается бить Геладзе, а хочет «раскрутить» его за антисоветские высказывания? Фраза построена так, что не согласиться невозможно.
«Но ведь согласие будет автоматически означать, он я согласен с тем, что Геладзе виноват? Или потом все можно будет отыграть назад? Мое слово против их. А что лейтенант, как там его, Воронцов, кажется? Он подтвердит “правильную” версию? Не факт. А не проще слить грузина? Подсидит ведь, сучонок. А эти ребята, судя по всему, серьезнее, чем казалось на первый взгляд. Пулеметы – это игрушки для только что выпустившихся лейтенантов, а вот перо и бумага – оружие действительно серьезных людей».
– Абсолютно правы, товарищ капитан. Но товарищ Геладзе ничего такого не имел в виду. Он грузин, родом из города Гори, слышали, думаю, про этот город. Русский язык не родной, поэтому некоторые моменты могут ускользать от правильного понимания.
– Скажите, товарищ Апсин, вы ведь инженер с большим опытом работы? Следите за техническими новшествами? – неожиданно вступил в беседу второй пятнистый.
– Опыт работы, как вы выразились, молодой человек, поболее двадцати лет будет. К чему такой вопрос?
– Ай, что вы с ними разговариваете, Иван Карлович! Сейчас я сделаю всего один телефонный звонок, и эти ишаки на коленях будут извиняться перед нами.
Имеющий менее чувствительную пятую точку, чем начальник, капитан все же почувствовал изменения в обстановке, и мало того что сбавил тон, так еще и обратился к подполковнику Апсину на вы, что в последнее время случалось чрезвычайно редко.
Чуть заметное движение головой, сделанное командиром «кладовщиков», Воронов заметил только потому, что все это время во все глаза смотрел на него. Практически одновременно с этим караульный с автоматом сделал скользящий шаг к Геладзе и наотмашь ударил его костяшками пальцев по горлу.
Толстяк захрипел и, схватившись за горло, бухнулся на колени.
– Рот откроешь, когда спросят. – Часовой сплюнул и, преодолевая желание пнуть капитана, отступил на шаг в сторону.
– Извините, – снова переключил внимание на себя второй пятнистый с поразительно светлыми голубыми глазами. – Забыл представиться: лейтенант государственной безопасности, – голубоглазый поднес красную книжечку к глазам Апсина, – Макаров Михаил Тимофеевич. Так вот, товарищ подполковник, к чему вопрос. Слышали ли вы о таком звукозаписывающем аппарате, как магнитофон?
– Звукозаписывающем?
– Точно. Записывает звуки, слова, предложения. И антисоветские высказывания тоже записывает. На магнитную ленту, так что в любой момент воспроизвести можно; по смыслу тот же патефон, но только более совершенный.
– И он у вас, конечно, есть?
– Конечно. Предлагаю пройти в караульное помещение, и там мы вам включим запись. Сами еще раз услышите все, что сказал этот субчик, – лейтенант госбезопасности небрежно кивнул в сторону застывшего с вытаращенными глазами Геладзе, до которого начала доходить вся серьезность ситуации.
Апсин заколебался, но инженер победил чиновника, и в сопровождении лейтенанта от безопасности ему дали послушать все, что наговорил капитан Геладзе. Прослушав запись, подполковник, пораженный не столько словами своего подчиненного, сколько наличием такой аппаратуры, скрепя сердце дал согласие на задержание Геладзе.
После того как делегация гостей, «потеряв» одного члена, отбыла восвояси, Барс, отмахнувшись от попытки Казака объяснить ситуацию, мысленно схватился за голову – ситуация оказалась патовая. Без сомнения, товарищ Апсин сейчас на всех парах мчится в Москву на доклад к начальнику ГАБТУ генерал-лейтенанту Федоренко. Где сразу по приезде и выдаст свою версию событий. А вот что делать с Геладзе, Барс не знал. Для ареста капитана РККА нужно получить санкцию прокурора округа по согласованию с наркомом обороны. И капитан Октябрьский сильно сомневался, что ее дадут из-за одного мата, пусть даже задержанный и ругался на грузинском языке.
– Илья! Звони на радиоузел, бегом! «Молния» Командиру!
Барс в очередной раз отметил дальновидность Командира, который предполагал возникновение такой ситуации. На память пришли слова, сказанные Командиром за день до отъезда Барса на новое место. «Подмосковье не наша глушь, под боком у тебя столица, там десятки различных ведомств, и у всех свои интересы. Случайно заденешь кого-то или намеренно захочет кто нас проверить на вшивость, а там люди десятилетиями оттачивали навыки крючкотворства и подковерной борьбы. Сам понимаешь, в борьбе ведомств какой-нить толстозадый бюрократ тебе сто очков форы даст, а потом еще и прав окажется. Поэтому прикинем самые вероятные ситуации и составим тебе инструкцию, но самое главное, запомни: как какие непонятки, сразу радируешь мне».
Только вот ни Командир, ни Барс не просчитывали ситуацию, когда соприкосновение с другим ведомством чуть не вылилось в реальное боестолкновение, да еще с захватом «пленного». Теперь, выходит, как на войне? ГАБТУ такая сила, что вполне может поставить крест не только на его, капитана Октябрьского, карьере, но и на всей бригаде? Или не может? Чья возьмет: обычного генерал-лейтенанта или уникального, а по-другому не скажешь, майора? ГАБТУ или первая, а если «танкисты» возьмут верх, то и единственная, бригада разведчиков-диверсантов?
Ай! Кто не рискует!
Капитан рывком распахнул дверь и выскочил на улицу, к своим бойцам. Те, окружив Геладзе, почесывали кулаки и скрипели зубами, но от активных действий воздерживались. Чуть в стороне от остальных стоял лейтенант Макаров, и по его крайне задумчивому виду было похоже, что он также не знал, что дальше делать с задержанным капитаном.
Впрочем, если бы не его вмешательство, вообще неизвестно, чем бы дело закончилось. Мордобоем или чем похуже? А по грузину видно, мерзкий тип, отпускать его нельзя, да и подпол чуть ли не в открытую пугал, что с его подчиненным связываться себе дороже выйдет. Так что семь бед – один ответ, а от ответственности капитан Октябрьский никогда не бегал.
– Илья, ты чего здесь забыл? Бегом на пост! А ты, Муха, – Барс обратился к одному из стоящих поблизости бойцов, – лётом к Задире на псарню, как раз успеешь его предупредить, чтоб собак не кормил.
Оба лейтенанта – и старший Донских, и стоящий на страже государственной безопасности Макаров – немного прихренели, но смогли удержаться от готовых слететь с языка вопросов.
– На псарню? – брови политработника взлетели вверх.
Казак споткнулся и, оказавшись за спиной Геладзе, сделал комиссару страшные глаза.
– Ну а зачем он нам? – Барс сплюнул под ноги толстяку. – Скажем, сам рванул, дурашка, и случайно у клеток оказался. А собачки вырвались, какой с них спрос. Влепим Задире четыре наряда вне очереди, а потом отпуск домой дадим.
– А что, правильно! А то следователь приедет, и начнется волокита. А так труп предъявим – хочет, Тумана, хочет, Шарика пусть допрашивает.
– Да он только обрадуется, акт о несчастном случае подпишет, даже не читая, – подключился к обсуждению Макаров.
– Слышал, толстый, – Казак с кажущейся небрежностью заехал локтем в печень Геладзе, – пара минут у тебя осталась; если верующий, молись.
Капитан от удара скособочился, а лицо, по которому уже текли крупные капли пота, на глазах посерело.
– Может, ему морфина вколоть пару кубов? Мы же не звери, – спросил комиссар, с жалостью посмотрев на оплывшего «танкиста».
– А если вскрытие, вы подумали? Пусть потерпит, там делов-то на один чих.
Так, мило болтая и практически таща грузина под руки, компания успела пройти еще несколько сотен метров. А потом из-за угла раздался леденящий душу вой. Толстяк дернулся, пытаясь отскочить назад, и забился в руках держащих его командиров, бешено мотая головой.
– Да что ты уперся-то! Почти дошли. – Казак взял Геладзе за шиворот и дернул вперед. Увы, этим он добился только того, что капитан завалился грудью на снег.
А через несколько секунд, едва Геладзе успел приподнять голову над землей, на него, захлебываясь лаем, бросилась собака. Огромный темный комок шерсти, вывалив язык и брызгая слюной, несся прямо на Отара, закрывая собой небо, и капитан, не выдержав, закричал.
– А-а-а! Скажу! Всё скажу!

Уже через час гражданин Геладзе заканчивал давать показания о своей, мягко говоря, преступной деятельности. Когда лейтенант Макаров осознал, что ему говорит задержанный, волосы на его голове встали дыбом. Выходило, что в Москве и области действовала не просто сплоченная банда, а целое криминальное сообщество, образованное по национальному признаку. Еще больше изумляло, что преступники занимались не банальным грабежом и разбоем, а хищением государственного имущества с последующей его реализацией. Если верить Геладзе, бандитам удалось наладить сбыт похищенных товаров не только через спекулянтов и колхозные рынки, но и склонить к преступной деятельности нескольких директоров советских магазинов.
Но самый большой шок Макаров испытал, узнав, что хищение народного добра происходит, так сказать, в тесной спайке с кладовщиками, призванными это самое добро беречь. Лейтенант отнюдь не был наивным человеком, но размах и наглость существующей, можно сказать, в самом сердце государства банды поражал. Не останавливаясь ни перед чем, бандиты проталкивали на ключевые должности своих соплеменников, используя весь арсенал незаконных способов, начиная от подкупа и заканчивая убийствами.
Когда уже в темноте (почти ночью) за «еще капитаном» приехали (к сожалению, не на черном «воронке», а на бледно-зеленом раздолбанном автобусе ГАЗ-03-30) товарищи из НКВД, то есть уже НКГБ; лейтенант Макаров с большим облегчением передал им арестованного, радуясь, что дальше разбираться со столь щепетильным делом будут уже без него.

В нескольких десятках метров от лейтенанта, в палате лазарета радовался курсант Николай Задира. Пусть он сорвал голос, имитируя злобный собачий вой, и сейчас может разговаривать только шепотом, зато как на него смотрел Барс, как двинул в плечо Чингиз. «Молоток», – успел бросить на ходу спешащий куда-то комиссар.
Целый день ребята таскали ему всякие вкусности, а Задира, красный от смущения, так и не решился сказать, что глотать сейчас ему не то что пищу – слюну очень больно, вот и стоит прикроватная тумбочка, заваленная едой. Но еда не главное, главное – боевое братство.
Еще двумястами метрами южнее в своем вольере спала самая небоевая восточноевропейская овчарка на свете по кличке Балбес. Кинолог, старший сержант со смешным позывным «Гав», махнул на Балбеса рукой и отчаялся бороться с врожденным дружелюбием и пофигизмом пса. Поэтому днем Балбес оказался единственной собакой, находящейся в вольерах и не занятой на патрулировании границ базы. Собачий ум не мог связать воедино нежданно свалившееся на него поощрение в виде мозговой кости с приличным кусом мяса и чуть ранее произошедший эпизод, где ему не дали поиграть с «Большим», оттащив буквально в последний момент. Впрочем, это нисколько не мешало Балбесу видеть сон, где он все-таки добрался до человека и, повизгивая, к их обоюдной радости, вылизывает его лицо своим шершавым мокрым языком.

Глава 5 
Барс. Первые шаги

Конец февраля 1941 г. Подмосковье. 2-я база ККУСС 
Дум!.. Дум!.. Дум!
Резкий звук ударов металла о металл вывел уже несколько минут стоящего у окна военного из задумчивости, и он чуть раздраженно посмотрел на часы.
«Вот сделали молотилку на свою голову. Весь день долбают, уже и не замечаешь, а тут что-то особенно звонко. Хотя у нее работа такая, а мне пора ехать, встречать гостей».
Неделю назад, пока лейтенант Макаров заканчивал фиксировать показания Геладзе, Барс смог связаться с Командиром и вкратце обрисовать сложившуюся ситуацию. Командир обещал разобраться и посоветовал на всякий случай усилить бдительность: аппаратные игры, они такие, кажется, еще секунду назад был на коне, а уже мордой по самые уши в этом самом. А вчера пришла ответная радиограмма – «Порядок. Прилетаю завтра, подробности при встрече».
Волнительно? А как же! История с «танкистом» Геладзе – это одно, а показать, что они за это, прямо скажем, короткое время сделать успели – совсем другое. А успели-то ой как немало.
Главное, провели электричество, благодаря чему обеспечили людей нормальным жильем. Для личного состава построена небольшая, но теплая казарма с кухней, лазаретом и баней.
Оборудован периметр и забором, и полосой отчуждения. Овчарки из закавказской школы служебного собаководства ГУМ НКВД, опять же, натаскиваются, и вольеры у них теплые: собака не человек, ее беречь надо. Хотя натаскиваются – громко сказано: сильные, выносливые, прекрасно вышколенные псы скорее знакомились со спецификой нового места службы. Только вот шутка кинологов – Балбес, единственный восточноевропеец среди немцев, нагло игнорирует график боевого дежурства. Да и черт бы с ним, заслужил.
Построены и уже эксплуатируются две ремонтные мастерские. Одна, побольше, для видимости, для налаживания «мостов» с местными, там ремонтируется не только бронетехника, но и трактора, и даже автомобили ближайших колхозов.
А куда деваться? Не можешь спрятать – выстави напоказ; зато теперь каждая собака (за исключением Балбеса) в округе знает, что «строють» склады для хранения опасных инженерных припасов. Хранить будут даже не взрывчатку, а очень опасную химическую дрянь. Потому-то и строгости такие.
Вторая, поменьше, мастерская укрыта в ложбинке, за высоким забором. А там потерявшие всякий стыд техники ваяют всякие «кракозябры», то есть на корпуса танков ставят самое разнообразное оборудование. По неизвестно как сложившейся традиции на танки семейства БТ больше ставят что-то гражданское: цистерны, мощные лебедки, разнообразные отвалы и тралы. А на Т-26 почему-то предпочитают ставить вооружение, начиная от зенитных пушек и пулеметов и заканчивая направляющими для реактивных снарядов.
Получается, как правило, не очень, все-таки техник – это не инженер-конструктор с высшим образованием. Но многие идеи, в принципе, выглядят очень даже интересно. Об этом тоже нужно рассказать Командиру, у него-то на такие дела нюх.
А вишенкой на торте будут самоходные минометы: 82-мм на базе танкетки Т-27 и 120-мм на базе танка Т-26. Сделанные самоходные минометы постоянно ломались, но Барс нутром чувствовал их потенциал.
Чувствовал он и непередаваемую словами сопричастность к величию Родины. На фоне того, что прямо здесь и сейчас под его руководством рождается новый тип военной техники, история с Геладзе теряла значимость и переходила из разряда событий в разряд мелких инцидентов.
Когда Барс узнал об исключительном статусе бригады и ощутил, как жмут ему капитанские петлицы, он ничего, кроме навалившейся ответственности, не почувствовал. А вот сейчас его распирало чувство всесилия: казалось, протяни руки – и сорвешь шапки с горных вершин, нахмурь брови – и генералы шеренгой вытянутся во фрунт.
Для того чтобы Барс наконец осознал себя не просто капитаном-разведчиком, а одной из ключевых фигур новой компоненты армейской оперативной разведки, месяц руководства подмосковной базой дал больше, чем все время его знакомства с Командиром.
Теперь непосредственно в лагере командовали Казак, Чингиз и сразу впрягшийся в дела базы, а вернее стройки, лейтенант НКВД Макаров. Барс с комиссаром, Балаковым Федотом Никифоровичем, уже получившим позывной Испанец, почти все время проводили в каких-то переговорах-разговорах с местными. Оказалось, база уже на стадии строительства пожирает просто колоссальное количество самых разнообразных ресурсов, начиная от муки и заканчивая гвоздями.
Только здесь Барс осознал, насколько тепличные условия у него были на прежней базе и сколько еще нужно вложить организаторского таланта, чтобы и тут все заработало как часы. И порадовался, что у него есть Испанец.
Позывной пришелся Федоту Никифоровичу по душе, хотя он сразу при первом знакомстве, вкратце рассказывая о себе, пояснил, что в Испании он пробыл ровно четыре дня. Три из них – в госпитале с аллергической реакцией на что-то местное. Потом самолетом был эвакуирован в Советский Союз, где еще неделю провалялся на больничной койке, пока не спал отек легких.
С комиссаром Барсу откровенно повезло. От роду Федоту Никифоровичу было 37 лет, отличался он житейской мудростью и умением найти общий язык с любым собеседником. И, пожалуй, в отличие от Рашида Рашидова, которого за въедливость и принципиальность начсостав бригады между собой иначе как Клювом и не называл, более снисходительно относился к проявлению человеческих слабостей.
Без Испанца вряд ли получилось бы так быстро договориться с работниками Запрудненского стекольного завода. А он еще и с Толдомским горсоветом договорился и даже до Дубны дотянулся. Ну и, само собой, с близлежащими колхозами у нас теперь полная спайка. И это всего за месяц! Незаменимый человечище!
На этот раз от размышлений Барса оторвала тишина, наступившая за очередным «дум». Прекращение работ по забиванию свай значило, что пилот самолета радировал о подлете, а радист, принявший сообщение, подал сигнал строителям. Следовало поторопиться.
Выскочив на крыльцо, капитан Октябрьский встал перед выбором, на чем ехать. Пешая прогулка исключалась сразу: взлетно-посадочная полоса находилась на другом конце базы, да и месить грязь желания не было. Как и любая стройка с земляными работами, да еще зимою, территория части в центре представляла собой черно-коричневую с вкраплениями белых пятен полосу препятствий разной степени проходимости. Личный состав там передвигался исключительно по ниткам настеленных досок или на гусеничной технике.
Ехать на мотоцикле с большой вероятностью значило изгваздать форму, а сделать хоть один квадрик так и не дошли руки. Оставалось два варианта: на танкетке напрямик по колдобинам или с комфортом, но в объезд центра вдоль забора.
Комфорт обеспечивал ПТКП (передвижной тактический командный пункт) – так группа техников обозвала свое слепленное на основе грузовика ЗИС-6 детище. Убрав кузов, умельцы на всю длину базы продолжили кабину, заодно сделав ее выше. Покопались во внутренностях, усилили рессоры, поставили лебедку и еще одну мощную фару на крышу кабины. Все это покрасили в бело-зеленую клетку и назвали «Арктический крокодил».
Внутри установили модернизированную радиостанцию РБ, два откидных столика (поменьше для радиста, побольше – для работы с картами), четыре комфортных сиденья, провели освещение и даже впихнули электрогенератор.
Вооружен «Крокодил» был пулеметом ДШК, установленным на крыше, для чего там пришлось установить люк и поставить усиленный каркас.
Барс посмотрел на танкетку, поморщился, вспоминая прошлую поездку, и решительно направился к «Крокодилу».

Встречать Командира у трапа выстроилась целая делегация. Барс, Казак, Чингиз и стоявшие вроде бы рядом, но наособицу политрук с особистом. Прислушиваясь к себе, Андрей с удивлением понял, что уверенность и даже некоторая бравада сменились тревожным ожиданием, как будто в ожидании результатов важного экзамена.
С другой стороны, так оно и есть – экзамен, чего уж; приняв эту простую мысль, Андрей даже несколько успокоился. Первый и единственный раз Командир приезжал сюда, когда в чистом поле стояла одна палатка да пыхтел рядом генератор, не давая замерзнуть группе рекогносцировки. А сейчас пусть недостроенная, но обжитая боевая часть, и спрос тут за все с него, с капитана Октябрьского.
По трапу (хотя чего там, того трапа – две ступеньки), Командир спустился тяжело. Впрочем, скорее всего, никто, кроме Барса, этого не заметил. Спрыгнув на землю, Командир бодро, хотя и чуть прихрамывая подошел к встречающим.
– Здравствуйте, товарищи. Здорово, Андрей. Как вы тут? Справляетесь?
– Ну, вроде того. Хотя иногда возникает желание, знаешь, взять что-нибудь и вот так вот об колено – хрясь! Чтоб брызги во все стороны.
– Я тоже без вас совсем запарился. Еще пальцы крутит, старею, наверно. Ладно, лирику в сторону, времени мало, давай знакомь. Эти две морды захочешь – не забудешь, – кивнул Командир в сторону лыбившихся Казака с Чингизом, – а вот с остальными товарищами я знаком только заочно.
– Знакомьтесь: батальонный комиссар Балаков Федот Никифорович. Позывной «Испанец».
– Майор Самойлов Виктор Степанович, для своих Командир.
Мужчины пожали друг другу руки, а Барс указал глазами на второго, стоявшего левее комиссара, военного.
– Лейтенант государственной безопасности Макаров Михаил Тимофеевич. Позывной «Макар».
– Майор Самойлов Виктор Степанович, можно Командир, – прилетевший пожал вторую руку, удивляясь редкому, прямо-таки васильковому оттенку глаз безопасника.
Тратить время попусту Командир не собирался и уже через несколько минут, обменявшись с встречающими едва ли парой фраз, отправил Чингиза, комиссара и особиста на «Крокодиле» обратно. А сам, прихватив Казака и Барса, решил прогуляться по базе на своих двоих.

– Значит, так, – Командир с видимым облегчением воткнул трость в снег, давая отдых обмороженной в финскую ноге, – в целом все для нас закончилось благополучно. Можно сказать, ва-банк пошли и выиграли.
Посмотрел на расплывающиеся в улыбке лица подчиненных и добавил:
– Рано радуетесь. Сначала по официозу. Старшему сержанту Ивлеву и сержанту Свиридову объявляю благодарность. Доведешь потом сам, Андрей. А вот вам, субчикам, я бы с радостью взыскание влепил. На ваше счастье, победителей не судят. Бывает, что игрок срывает банк и потом, если у него хватает ума завязать с игрой, живет долго и счастливо. А вот те, кто продолжает играть, кто раньше, кто позже неизбежно теряют всё. Исключений не бывает. Согласны?
– Согласны.
– А вон, – Командир ткнул тростью в показавшиеся черные точки, – песики? Я правильно думаю?
– Да. Похоже, шум самолета не понравился. Ушли, а сейчас возвращаются.
Барс перехватил укоризненный взгляд майора и кивнул:
– Исправим. Посадим парочку, чтоб безвылазно тут находились. Да и откуда было знать, первый борт сейчас приняли. Из всего аэродромного оборудования стационарно, можно сказать, только шест с конусом имеется.
– Хорошо. Так о чем я? С этим Геладзе мы, считай, банк сорвали. История такой фортель дала – получилось, что я генерал-лейтенанту Федоренко неслабую услу-гу оказал.
– А какую, Командир? Если не секрет.
– Секрет, но не от вас. Предупредил я его, в какую ситуацию он влип через своих подчиненных и что об этом доложено лично товарищу Сталину. А мог бы не предупреждать.
– Погоди, Командир! А это-то ты откуда знаешь?
– Так я сам и доложил. Когда преступник называет себя родственником вождя, это дело политическое, тут лучше перебдеть. Да и помощники твои, Макар с Испанцем, уверен, через свое руководство доложили.
– О… хренеть! А что товарищ Сталин?
– А что товарищ Сталин? Недоволен был товарищ Сталин. Разберемся, сказал товарищ Сталин.
Внезапно Казак остановился и замер, причем губы его пришли в движение, пытаясь вытолкнуть изо рта какие-то слова. Наконец старший лейтенант Донских вздохнул, сглотнул и смог членораздельно сформулировать свою мысль.
– Выходит, сам товарищ Сталин знает, что есть такой, служит Мишка Донских?
– Аха, знает. А еще знает, что этот Мишка чуть капитана с подполковником из пулемета не пристрелил.
– Командир! Не собирался я стрелять-то! Пугнул только слегка! – Выражение лица Казака стремительно изменилось, став немного растерянным, как у незаслуженно обиженного ребенка.
– Пугнул?! Ты какого хрена вообще в караулке делал? И, кстати, Барс! Где там начкар был?
– Да он одновременно со мной прибежал, просто я ему велел из караулки не выходить, и без него там столпотворение перед воротами было.
– Ну ладно, коли так. Вообще, по большому счету это моя недоработка. Привыкли вы в лесу жить и в собственном соку вариться, а тут столица под боком. Недостаточно хорошо, похоже, я донес до вас мысль, что такие вот игры с оружием ставят под удар само существование бригады. А если бы не расколи вы этого урода? И что бы тогда делали?.. Молчите?! И правильно молчите. Чистое везение. И как, ты там говорил, пса зовут?
– Балбес. Ну и Задира отличился.
– Скажи ему, что принят в штат, и натаскивай по физухе. К маю определимся с ним.
– Хорошо. Это его обрадует лучше всякой благодарности. Куда сейчас? К мостам?
Командир остановился и, не торопясь отвечать, стал разглядывать овчарку, которая так и шла за ними на удалении нескольких метров, не проявляя признаков агрессии, но и не отставая.
– Эти вообще не лают?
– Очень редко. Так что с Балбесом действительно повезло.
– Вот чтобы больше такого везения не повторялось, выходить с оружием за территорию базы запрещаю. Перелезут забор – бей на поражение, а размахивать перед носом гостей нечего: неизвестно, кого сюда может занести.
– Я тут думал, почему так случилось, и считаю, что нужно изменить кое-что в обустройстве прилегающей к КПП территории.
– Андрей, ты здесь хозяин, считаешь, на пользу – изменяй. Но если тебе интересно мое мнение, излагай, чего удумал.
– Понимаешь, Командир, у нас тут все устроено так, чтоб реальное нападение отразить. А надо, наверное, больше демонстрационно, ну, напоказ, и пушку, и пулемет выставить. Чтобы, кто ни приехал, желания права качать даже не возникало. Шлагбаум поставить можно.
– В целом согласен. Верно. Шлагбаум не нужно: кто его открывать будет? Вместо него расставь на дороге бревна, так, чтоб могли только змейкой медленно подъехать. Пушку оставь, а пулемет перенеси на крышу, мешками с песком обложи. Или вообще найди ствол от авиационной пушки, пусть хоть неисправный, главное, чтобы вид имел внушительный. И еще знаки предупреждающие расставь. Типа «Стой, зона повышенной опасности!» или «Опасность химического заражения!». «Часовой стреляет без предупреждения!» тоже вроде ничего смотреться будет.
– Ясно. А может, «осторожно, мины» добавить?
– Хм. Думай сам, но это скорее по периметру, чем перед КПП. Слушайте, а чего у вас псы на одном месте лежат? Я думал, они бегать должны.
– Так это Гав предложил, говорит, так собак труднее заметить и рассчитать интервалы, когда проскочить можно. Кстати, Командир, не помнишь, кто Борису такое прозвище дал?
– Гы, а если их в белые маскхалаты одеть, то вообще, пока не наступишь, не заметишь.
Барс с Командиром одновременно посмотрели на Казака, который, было похоже, еще находился под впечатлением от полученной информации.
– А что, проверим. Интересная идея. – Барс достал толстую и уже потрепанную записную книжку и быстро что-то черкнул туда.
– Так… старший лейтенант Донских, вдоль периметра, пока мозги не проветрятся, бегом марш!
Проводив взглядом удаляющуюся спину Казака, командир ткнул тростью в сторону скопления инженерной техники:
– А мы потихонечку вон туда прогуляемся. Не торопись, Андрей, тут всего пара километров, а новостей у меня целый ворох.
Подстроиться под шаг опирающегося на трость собеседника Барсу труда не составило.
– Как там наши, Командир?
– Хочешь спросить, не забыли ли еще тебя? Нет. Девки голосят навзрыд, парни украдкой смахивают со щеки скупую мужскую слезу.
– Да ты что! И Пласт смахивает?
– Ерофеич-то? Ерофеич нет, он сокрушается, что мало чему научить тебя успел, и дрын свой ясеневый при этом в руках вертит. А если серьезно, ты же видел, из самолета в машину твою зеленую мешки перекладывали. Там и письма для вас, и корзина с пирожками, и подарки всякие. Вообще, люди почему-то решили, что вы не к цивилизации поближе уехали, а минимум, как челюскинцы, на край света. Сам потом посмотришь.
– Хорошо.
– Тяжело без вас, кто остался, зашиваются, и я не могу на базе чаще быть. Сейчас наверху такие движения идут, титанические, я бы сказал. Пока результаты не видны, да и неясно, куда кривая вывезет, но чтоб вывезла в нужную нам сторону, приходится соответствующие усилия прилагать.
– Ясно. Я тоже тут верчусь, как в одно место ужаленный. Хорошо с Испанцем мне повезло, вообще не представляю, что бы без него делал. А на стройке у нас этот, как его, триумвират. Казак, Чингиз и Макар втроем еле справляются. Как подумаю, что через два месяца еще двести чужих гавриков приедут, волосы дыбом.
– Справишься. За жизнь вечером народ соберем и поговорим. А сейчас информация для твоих ушей. Слушай и запоминай.
Командиры рефлекторно подобрались и по привычке осмотрелись, фиксируя окружающее их пространство.
– По Геладзе. Оказалось, он кокаинист, так что пел соловьем, сдавая подельников. Следак из военной прокуратуры, который дело вел, говорил, что процесс будет погромче Шахтинского.
– Говорил? А сейчас не говорит?
– Геладзе вчера повесился в камере.
– Он же должен был на Лубянке сидеть!
– Там и сидел, в одиночке.
Барс, пораженный не столько смертью малоприятного ему человека, сколько тем, что произошло это во внутренней тюрьме НКВД, где, казалось, и мышь не должна пищать без особого разрешения, остановился.
– Как это могло произойти?
– Андрей, да откуда я знаю-то. Проведут внутреннее расследование, накажут кого-нибудь. Но дело, считай, развалилось; конечно, кого-то посадят, кого-то с работы турнут. Да, полковника этого, Аспина, в Киев перевели – считай, понижение.
– И что теперь, Командир?
– А ничего. Будем служить, как служили, но ты теперь видишь, насколько тут все серьезно? Постарайся, чтоб больше таких инцидентов не было. И на всякий случай запомни, что в Москве остались люди, которым ты крупно насолил, и эти люди могут достать человека в спецтюрьме НКВД. Вряд ли они что-то против нас предпримут, смысла нет, но зарубочку в памяти сделай.
– Сделаю. И Казаку, и всем остальным втык дам, пусть проникнутся.
– Поехали дальше. У тебя казарма для курсантов на какой стадии готовности сейчас?
– Да в общем-то ни на какой. Хочу сначала мосты, хотя бы парочку, сделать.
– Оставь мосты и все силы бросай на казармы – стены, крыша. И делай навырост, чтоб в случае чего и четыреста человек смог принять.
– Четыреста! Командир, а тренировать где? Мы тут уже по всей границе в колхозы уперлись. Зачем такая спешка?
– В верхах настроения меняются. В войну этим летом все еще не верят. Молотов и практически все промышленные наркомы прямо спрашивают: вы, товарищи, ухи переели? У нас перевооружение в разгаре, а вы план хотите в унитаз спустить. Но в некоторые военные головы все же закрался вопрос: а если вдруг, то насколько мы готовы?
Наверно, меня все-таки выкинули бы из армии, если б не, как говорят капиталисты, мощное лобби. Жуков, Шапошников и Мехлис, скажем так, обеспокоены. Да что Георгий Константинович, даже Тимошенко ко мне подобрел.
– Дела.
Барс остановился перед доской, брошенной на перепаханную гусеницами землю. Которая, в свою очередь, являлась началом разветвленной системы переходов, накрывших грязно-коричневое пятно стройки.
– Тут дальше только гуськом по доске, иначе сразу сапоги потеряешь. Сейчас-то тут получше, что-то подмерзло, что-то утоптали, а вначале не подумали, гусеницами в месиво все превратили. Еще ключ сковырнуть умудрились. В общем, весело было.
– Давай тут постоим. В общем, все эти бурления наверху могут привести к тому, что курсантов ты получишь больше, но зато раньше. Ясно?
– Да куда уж ясней. А с территорией как быть?
– Нарисуй план, чего бы ты хотел себе урвать, попробую помочь твоему горю.
– Нарисуем, нарисовать-то не проблема. Справимся даже без Валеры. Кстати, как он там? Не в курсе, Командир?
– В курсе. Там такая ситуация – не знаю, смеяться или плакать.
Командир потыкал тростью в уже покрытую несколькосантиметровым слоем снега и успевшую застыть грязь.
– Женился Валера.
– Да ладно?!
– Вот тебе и ладно. Помнишь, я про лаборантку Оксану рассказывал?
– Конечно, помню, – Барс изобразил руками футбольные мячи в районе груди.
– Именно. Эти конструкторы… – Командир на несколько мгновений задумался, подбирая правильный эпитет, – недоделанные так Валеру загрузили, что у него на работе времени чихнуть лишний раз не было.
– А чего он их не послал?
– Знаешь же, что он про все забывает, когда рисует.
– Ну это да.
– Так вот, ничего удивительного, что Оксане он предложил позировать после работы, благо хоть отдельную комнату в общаге ему выделили. Так вот, раз он ее за полночь проводил, второй. А потом она у него ночевать осталась. Это тут мы на него снисходительно смотрели, художник, что с него взять. А вот на фоне инженеров, сам понимаешь, совсем другой расклад. Да и не урод парень, одни кудри чего стоят.
– Ну, Командир, не томи!
– Так я все сказал. Ночевать осталась, а наутро они в загс пошли, и образовалась у нас новая ячейка общества.
– Да бог с ней, с ячейкой. Жить-то они где будут? У нас или потеряли мы Валерия?
– Потеряли. На время. Но это уже другая история.

Глава 6 
Наглядная агитация и валюта

– Расскажи, Командир! Я же спать не буду.
– Хорошо, постараюсь покороче. Вызвал меня в начале месяца к себе начальник Главного управления политической пропаганды товарищ Запорожец. Разговор зашел о том, почему я, такой-рассякой, считаю нашу пропаганду по отношению к врагу «шапкозакидательской». Ты же знаешь мое отношение: «малой кровью на чужой территории» – тезис не просто глупый, а исключительно вредный. Сначала он даже орать на меня пытался, и, в принципе, я его понимаю, какой-то майор воду баламутит, а цельному армейскому комиссару второго ранга приходится во все это вникать. Но орать на человека, который всем своим видом выражает скуку, трудно. Так что он быстро выпустил пар, и мы перешли к существу вопроса. Предполагаю, Александр Иванович не мог определиться, какую позицию ему занять, в свете, так сказать, текущего момента.
Нужно заметить, Запорожец – мужик крутой и даже несколько высокомерный, но все равно общий язык мы найти сумели. К тому же он обмолвился, что это Мехлис ему порекомендовал со мной познакомиться. Долго разговаривали, в чем-то соглашались друг с другом, в чем-то спорили, но так получилось, я ему рассказал про комиксы. В том плане, что хорошо бы издать плакаты, где наставления будут в форме рисованной истории. Показать солдатам устройство пулемета, автомобиля, гранаты или, например, действия при бомбежке. А для примера показал ему второй номер нашей истории про Чуви. Над наглядной агитацией он обещал подумать, и расстались мы, можно сказать, хорошо, с настроем на дальнейшее сотрудничество. Но вот альбомчик со вторым номером он у меня выцыганил, хочет, мол, семье показать, как тут откажешь.
– Что-то мне подсказывает, Командир, что показал он его не только семье.
– Верно. Сначала шельмец, то есть Запорожец, выдернул без моего ведома Валеру в Москву в свое управление, наглядную агитацию рисовать. Товарищи авиаконструкторы попытались возмутиться: мало того что Валеру забирают, так еще самую красивую лаборантку увели. Но партия сказала – надо!
– Молодец девка. Только успела жениха в загс отвести, а его в Москву переводят.
– Так временно же.
– Посмотрим, посмотрим.
– Ладно, посмотрим, дальше слушай. Где-то через неделю товарищ Запорожец, взрослый, блин, дядька, не выдержал и похвалился перед Владимиром Петровичем Потемкиным. Вряд ли ты его знаешь, одно время был замом у Литвинова, а сейчас занимается просвещением. Так вот, Запорожец Потемкину типа: «А не нужна ли вам такая агитация в школах?» А сам, злыдень, наш комикс ему подсунул, вернее копию, напечатанную в типографии. Понимаешь, думаю, какое там качество стало, но Потемкин все равно впечатлился и про агитацию обещал подумать.
– Это что ж выходит, Валера теперь и для школьников будет плакатики рисовать?
– Не знаю я ничего насчет плакатиков. А знаю, что Потемкин на одном из приемов, устроенных для американцев, показал комикс их послу Лоуренсу, как там его, вроде бы Штейгарту. А тот, собака американская, возьми и предложи за него, вернее за всю серию, десять тысяч долларов.
– Сколько?! Сколько?!
– Нормально у тебя все со слухом. Десять тысяч американских тугриков.
– Это ж прорва денег! За рисунки! Офигеть!
– Вот и молодчики Анастаса Ивановича возбудились, – улыбнулся Командир и, видя непонимание в глазах Барса, пояснил: – Микояна, он у нас нарком внешней торговли.
– Ну так правильно. Надо скорее деньги брать, пока не передумали.
– Ох, товарищ Октябрьский, уж вы-то должны понимать текущий момент. Да, у нас чугуний пока дороже идеи, но, если буржуй с ходу предлагает рупь, надо как минимум требовать два.
– Э… Двадцать тысяч?!
– Не о том ты думаешь, Андрей. Не сбивай.
– Виноват. Молчу.
– Короче. Поскакали эти ироды к Валере. Нет, они, может быть, и не хотели, но посол этот американский настоял, что на контракте Валерина подпись нужна. Думаю, хотел лично с ним познакомиться.
– А для чего? Не переманить же хотел?
– Переманить не переманить, а личные впечатления, сам знаешь, важны. Потом, любой капиталист знает: выгоднее всего работать без посредников. Не отвлекай, говорю. В итоге пришли они к младшему сержанту Валерию Романову и бумагу под нос ткнули – подписывай. Но Валера у нас кремень, без консультации со мной подписывать что-либо отказался. Я с ним по душам, наверно, больше всех общался, то, что парень с характером, сразу заметил. Тихий, спокойный, в рисовании самореализовался и никуда особо не лезет, но с внутренним стержнем парень. Я ему специально про такую ситуацию не рассказывал, в мыслях не было, что она может возникнуть. Зато рассказывал про то, что не только рисунок или книга, но и концепция или даже идея имеют стоимость. В будущем, когда наступит эпоха роботизации, вообще культурные и духовные ценности взлетят в цене.
– Духовные?
– Имею в виду не религиозные, а нравственные. Хотя написанная от руки, скажем, в тысяча восемьсот четырнадцатом году икона в две тысячи четырнадцатом, может быть, будет дороже автомобиля стоить. А автомобили будут роботы собирать с такой скоростью, как Сергеевна пирожки лепит.
– Вот люди заживут. Да, Командир?! Иконы-то, наверно, только в музеях будут, кому они нужны, зато у каждого машина. У каждой семьи квартира своя, с горячей водой, с радио и даже с магнитофоном.
– Товарищ Октябрьский, прекращайте меня перебивать!
Барс вытянулся в струнку и, задирая подбородок к небу, отчеканил:
– Прошу меня простить, ваше высокоблагородие! Больше не повторится, ваше высокоблагородие!
– Тьфу на тебя. Как был балаболка, так и остался, – попытался нахмуриться Командир, но в итоге махнул левой рукой, не занятой тростью, и улыбнулся. – В общем, на Валеру они насели конкретно, даже какого-то полковника привели. Почему сразу не генерала, непонятно. Дошло до того, что ребята Микояна его запугать попытались. Торгаши! Бойца нашей бригады – запугать! Представляешь?!
– Суки!
– Именно! Но Валера им и выдал. Вообще, в каком-то смысле ему не повезло, что товарищи из наркомата торговли были рядовыми клерками. Ну ладно, пусть не рядовыми, но все равно простые исполнители, и товарищ Романов был для них простым сержантом с каких-то там «кратких курсов». Обидно только, что американец все это наблюдал, потешался, наверно, над нами.
– Над нами?
– Над русскими. В общем, мне рассказали три версии событий, я тебе сейчас пересказываю со слов Валеры. Полковник его поставил по стойке смирно и начал орать, что, если он немедленно бумаги не подпишет, службу продолжит в Анадыре.
– Где-где?
– В Анадыре. Это на самом деле жопа мира. Я еле нашел на карте. Рабочий поселок Анадырь. Население чуть больше трех тысяч. Находится в зоне вечной мерзлоты на берегу Тихого океана, рядом с Беринговым проливом. И до Америки оттуда гораздо ближе, чем до Хабаровска.
Барс присвистнул, но благоразумно промолчал, ожидая развязки.
– Короче. Валера как стоял по стойке смирно, так и выдал: «Готов служить Родине в любой точке Советского Союза! Только, товарищ полковник, не забудьте уведомить о вашем приказе особый отдел округа. А лучше сразу армейского комиссара второго ранга товарища Запорожца, чье особое задание я в данный момент выполняю».
– Ой, не могу, вот жучара ползучий. А полковник что?
– Валера говорит – побледнел, покраснел, пятнами покрылся и на микоянчиков орать начал. В общем, когда все успокоились, то связались со мной, а я уже в свою очередь категорически запретил Валере до моего приезда что-либо подписывать. Потом много чего было, но кончилось все тем, что мне пришлось разговаривать с самим Анастасом Ивановичем. Буквально зубами и когтями удалось вырвать у него разрешение лично поговорить с американским послом. И то с условием разговаривать в присутствии товарища Запорожца.
– Ну, и что дальше-то было?
– Поговорил я с господином послом, хорошо поговорил. Александр Иванович потом сказал, его за время разговора несколько раз чуть кондратий не хватил.
– И сколько американцы нам теперь заплатят?
– Земля вроде подмерзла, пойдем потихоньку. Пока дойдем вон до той штуки, поразительно напоминающей мне экскаватор, как раз успею рассказать.
– Тогда вставай, Командир, на доски, а я рядом.
– Как скажешь, хозяин – барин. Ты, кстати, знаешь, где находится американское посольство?
– В Москве, наверное.
– Точно. На улице Моховой, дом тринадцать.

Глава 7 
Комиксы

Начало февраля 1941 г. Москва. Посольство США в СССР 
– Good afternoon, Mr. Ambassador.
– Добрый день, товарищ Запорожец. Если вы не против, предлагаю дальше говорить по-русски.
– Что ж, принимаю ваше великодушное предложение. Признаться, ваш русский лучше, чем мой английский. И спасибо, что согласились нас принять.
– Ну что вы. Как я мог не принять товарища армейского комиссара.
– Всего лишь второго ранга, смею заметить.
– Думаю, это ненадолго, Александр Иванович. А еще мне стало по-человечески любопытно. Мое простое предложение вызвало у Советов такую… – посол США в Советском Союзе мистер Лоуренс Штейнгардт потер пальцами, подыскивая нужное слово, – бурную реакцию.
– Познакомьтесь, это Виктор Степанович Самойлов, в некотором роде наставник сержанта Романова, чьи работы вы хотели бы приобрести.
Наконец-то американский посол обратил внимание на стоящего все это время улыбающимся болванчиком майора. Улыбаясь как нежданно приобретенному родственнику, мистер Штейнгардт начал энергично трясти протянутую ему руку.
– Рад знакомству, товарищ Самойлов. Я Лоуренс Штейнгардт.
– Взаимно, мистер Штейнгардт, взаимно. Но лучше майор или даже просто Виктор.
– Разве это не нарушает дипломатический протокол? – мягко улыбнулся посол Соединенных Штатов.
– Возможно, зато экономит время. А я думаю, и у посла господина Штейнгардта, и у бизнесмена мистера Штейнгардта время – самый ценный ресурс.
– Оу! С вами трудно не согласиться. Тогда зовите меня просто Лоуренс.
Штейнгардт успел навести справки о человеке с трудновыговариваемой фамилией Запорожец. Оказалось, это генерал, отвечающий в Красной армии за пропаганду. Лоуренс предполагал, что большевики попытаются увязать сделку (которая в общем-то была пустяковой) с какими-то политическими условиями, и даже хотел отклонить встречу, сославшись на занятость. Но победило именно простое человеческое любопытство, уж больно нестандартно повел себя художник. Слишком независимо, слишком смело.
А что в итоге? Какой-то майор походя перехватывает первую скрипку в разговоре, а генерал делает вид, что так и надо. Да и начало разговора больше походит на встречу двух бизнесменов. Нет, определенно, то, что он узнал, уже стоит десяти тысяч долларов, а ведь Советы пришли с каким-то предложением. Впрочем, как говорят русские, не нужно бежать впереди паровоза, сейчас они сами все расскажут.
– Присядем?
Для разговора Штейнгардт выбрал три мягких дивана, расположенных буквой «П», и круглый журнальный столик, стоящий между ними и отделанный перламутром. Дождавшись, когда гости рассядутся, как гостеприимный хозяин предложил:
– Чай, кофе? Может быть, желаете чего-то покрепче?
– Спасибо, не нужно, – предсказуемо отказался товарищ Запорожец.
А вот майор опять повел себя неправильно. А учитывая отказ старшего начальника, даже можно сказать, вызывающе.
– Знаете, Лоуренс, я всегда хотел попробовать односолодовое виски. Говорят, лучшее делают в Шотландии, но, я думаю, и американское будет не хуже.
– Хм, у меня есть прекрасный бурбон. Доверитесь моему вкусу, Виктор?
– Конечно, Лоуренс.
«Вы явно не из управления пропаганды, товарисч майор. А судя по свирепым взглядам генерала, вы даже не согласовали с ним сценарий; что ж, тем интересней намечается игра».
Подойдя к светлому, орехового дерева секретеру, посол достал пузатую бутылку, наполовину наполненную янтарной жидкостью.
– Ржаной виски «Ноб Крик Рай», настоящий американский напиток. Лед, содовую?
– Не нужно.
– О! Узнаю русских. Александр Иванович, может быть, и вы с нами?
– Нет, спасибо, господин посол.
Запорожец пытался одновременно улыбаться американцу и грозно посмотреть на Самойлова. Поняв, что и послу и тем более майору на его мнение откровенно все равно, Александр Иванович решил не провоцировать скандал в американском посольстве, а посмотреть, что будет дальше.
К удивлению американца, майор не выхлебал элитный бурбон одним глотком, а повел себя как настоящий ценитель. Поднеся хайбол к лицу, он чуть раскрутил жидкость, полюбовался игрой цвета и только затем сделал маленький глоток.
– Великолепно.
– О, Виктор! Да вы знаток, а говорите, что не пробовали наш национальный напиток.
– Не пробовал, Лоуренс, просто я много читаю. Ваш бурбон великолепен, но предлагаю перейти сразу к делу.
– Я весь внимание.
Господин Штейнгардт приосанился и подобрался. Сейчас он наконец-то узнает, что за рыба клюнула на его приманку в десять тысяч долларов. Предлагая Потемкину за бесспорно талантливый, но все равно просто комикс такую сумму, он, конечно же, рассчитывал свести знакомство с его автором. И у него были все резоны предполагать, что этот человек хорошо знаком с последними техническими новинками русских.
Кто мог знать, что комикс попал к Потемкину через третьи руки, и в него, Лоуренса, вцепятся клерки департамента внешней торговли. Впрочем, теперь это неважно. В итоге сначала он встретил непробиваемого сержанта с запоминающейся фамилией Романофф, а затем и этого не менее странного майора, ценителя элитного алкоголя.
– Думаю, все здесь присутствующие понимают: каким бы ни был разговор, и посол Соединенных Штатов, и военачальники Советского Союза всегда остаются официальными лицами.
– Разумеется, – кивнул господин Штейнгардт.
«Какое многообещающее начало».
– Нас устроят переговоры на уровне официальных лиц, если господин посол сочтет это более приемлемым. Но я бы хотел обратиться к вам, Лоуренс, как частное лицо к частному лицу.
– Вы меня интригуете, Виктор. Я не люблю принимать поспешных решений. Поэтому предлагаю вам озвучить суть ваших предложений, а потом мы уже вместе решим, как нам поступить и каким считать этот разговор.
– Хорошо. Вы, конечно же, знаете, Лоуренс, что в СССР есть частная собственность, коллективная частная собственность.
– Знаю, Виктор. Артели и колхозы по вашим законам считаются частной собственностью.
– Так вот вам, Лоуренс, от художественной артели «Пчела». – Майор достал из портфеля толстую пачку альбомных листов и протянул их Штейнгардту.
– Что это?
– Четыре выпуска, ну или номера, понравившегося вам комикса про приключения Чубайса в Советском Союзе, – майор не смог сдержать улыбки, – и договор передачи исключительных прав на эту историю. Если быть совсем точным, исключительных прав, распространяющихся на все Западное полушарие.
– Понимаю, Европу вы застолбили себе, как это говорится – на всякий случай.
– Лоуренс, рынок комиксов – это на 95 процентов Соединенные Штаты. Просто наша артель думает о будущем.
– Хорошо. Осталось самое важное – вопрос цены. Сколько мне это будет стоить?
– Так нисколько. Десять тысяч – это, право, не та сумма, из-за которой стоит торговаться. Всё, я передал вам все права, договор вы держите в руках.
«Десять тысяч долларов для него не деньги! Выплюнул наживку мне прямо в лицо! Ха, а как генерал побагровел. Его удар не хватит прямо в посольстве?»
– Щедрый подарок, Виктор. За это стоит выпить.
«Интересно, если устроить аукцион между “ДС комикс” и “Марвел комикс”, сколько я смогу выручить за весь этот русский колорит? А еще интересней, что вы мне сейчас предложите, майор Самойлов?»
Посол приподнял пузатый бокал:
– За щедрость русских!
– За деловую хватку американцев!
«Что ж, удиви меня, товарисч».
– Я начну чуть издалека. Вы не против, Лоуренс?
– Начинайте, как считаете нужным, Виктор.
– Английский лев одряхлел и скоро потеряет свои колонии. Его место займет американский орел.
Лоуренс Штейнгардт отодвинул от себя бокал и впился глазами в говорившего.
– Но Америке с ее промышленным потенциалом совсем не обязательно грабить бедных туземцев. Свободная торговля и технологическое превосходство сделают Америку наследницей Британской империи. Теперь про нас. Если вы вспомните, на каком уровне была промышленность СССР в тысяча девятьсот двадцать четвертом году, и посмотрите, на каком сейчас, то, думаю, не сочтете мои слова похвальбой, если я вам скажу, что к концу этой пятилетки по мобилизационному ресурсу Советский Союз будет превосходить объединенную Европу. Сейчас игроками высшей лиги можно назвать США, СССР, Германию, Англию и Японию. Происходи все естественным путем, лет через десять-двадцать остались бы всего две сверхдержавы – Соединенные Штаты и Советский Союз. К большому для нас сожалению, ни Черчилль, ни Гитлер, ни премьер-министр Японии Фумимаро Коноэ с этим не согласятся и столько времени нам не дадут. Я еще не утомил вас своими рассуждениями, Лоуренс?
– Нет, Виктор, продолжай, очень интересно.
«Про Советы сильно сомневаюсь. Но, черт возьми, услышать здесь тезисы Рузвельта о том, что старушке Англии пора уйти с исторической сцены и уступить место более достойному… У большевиков такие хорошие аналитики или дряхлость империи уже настолько очевидна?»
– Через несколько лет нам предстоит разобраться с Германией, а вам – с Японией.
– Вы уверены, что будет война между Японией и нами?
– Да. Японцы не смирятся с тем положением, в которое вы их загоняете, отрезая от ресурсов. Лоуренс, я вас не обвиняю, просто обрисовываю ситуацию такой, какая она есть. Я человек военный и привык к четким и однозначным формулировкам.
– Хорошо, допустим.
– Продолжим. Из этой войны выйдут две сверхдержавы – Америка на пике своего могущества и СССР, наше состояние, увы, будет далеким от идеального.
– А как же «Малой кровью на чужой территории»?
– Это лозунг, Лоуренс, просто лозунг для гражданских. И это нормально для любой страны мира. Взять, например, Польшу или Финляндию, они тоже заявляли, что продержатся до прихода помощи, а потом вышвырнут агрессора со своей территории. И мы фашистов вышвырнем, но, к сожалению, такую военную махину, как у немцев, малой кровью не остановить.
«Предельно откровенно, а генерал покраснел, как помидор, и надулся. Не лопнет, надеюсь».
– Хочу уточнить, Виктор: это позиция правительства?
– Ха, слишком маленький у меня чин, чтобы представлять правительство. Нет, это мое личное мнение.
– Понятно.
– Итак, из войны с Германией Советский Союз выйдет ослабленным, но не настолько, как хотели бы ястребы из вашего правительства, Лоуренс. Армия США, в отличие от ее флота, традиционно слаба, Америка не сможет добиться решительной победы над СССР на сухопутном театре военных действий.
– Чушь! Америка – миролюбивая страна! Мы защищаем свободу и демократию!
– Совершенно верно. Успокойтесь, Лоуренс, мы же договорились разговаривать как взрослые люди. Повторюсь, ни сейчас, ни через пять лет у Америки не хватит сил защитить свободу и демократию на территории Советского Союза.
«Разыграть оскорбленную невинность или подождать? Чего я добьюсь, если они уйдут? Ничего. Что ж, послушаем дальше, к чему клонит товарисч майор».
– Хорошо. Чисто гипотетически я допускаю, что кто-то из наших генералов может лелеять мечту стать новым Наполеоном. Что дальше?
– А дальше я вижу два варианта. Первый – путь конфронтации. Рано или поздно мы развяжем Третью мировую, и неважно даже, кто будет зачинщиком. Важно, что эта война будет последняя. Боевая химия, вирусы в сотни раз опаснее чумы и холеры, вроде бы Кюри придумали какую-то новую разрушительную энергию. Лучевое оружие, климатическое, боевые роботы. Время летит, за последние пятьдесят лет произошел просто немыслимый технологический скачок. И я не вижу причин, по которым скорость развития вооружений должна замедлиться. Так что мировая, то есть между США и СССР, война, если она вспыхнет на закате века, будет для всей человеческой популяции последней.
«О господи! Советы что-то пронюхали про германскую урановую бомбу?»
– Я понимаю ваши опасения, Виктор, хотя сам смотрю в будущее более оптимистично. Мне кажется, все эти гиперболоиды и марсианские лучи смерти просто больная фантазия писателей.
– Сейчас да, фантастика. Хотя… Представьте, Лоуренс, что будет, если, скажем, в водопровод Нью-Йорка японский шпион выльет пару десятков галлонов возбудителя черной оспы или сибирской язвы? Приедете домой, попросите парней Гувера проверить, насколько трудно осуществить такую диверсию.
– То есть вы хотите сказать, что смогли бы такое осуществить?
– Морально – нет. Или вас ведь интересует техническая сторона дела?
По спине господина посла пробежал холодок: десять миллионов жителей мегаполиса – может ли быть более удобная и более беззащитная цель для диверсии?
– Я уверен, водозаборные станции охраняет полиция.
– Рассказать, как бы я это сделал?
– Попробуйте!
– Я бы устроился в фирму, которая обслуживает городской канал, возможно, даже купил бы такую компанию. Достал бы рыбацкий баркас или яхту там какую-нибудь, не знаю, что проще. И всё. Вирус, изготовленный в Японии, на подводной лодке доставляется в прибрежную зону США и перегружается на яхту. С яхты в грузовик. На грузовике прямо так и написать: химические реактивы для городского водопровода, или что-то подобное. Ни один полицейский проверять не сунется, наоборот, еще помогать будет, чтоб эту дрянь скорее куда надо залили. Согласны, Лоуренс?
– Признаться, мне показался ваш план осуществимым, и это меня немного обеспокоило. И что же делать?
– Не знаю. Современный крупный город очень уязвим к таким, скажем, террористическим атакам. Надеюсь только, что у любого правителя хватит ума понять, какая будет ответная реакция на такую атаку.
– О, да! Даже не представляю, как бы отреагировали президент и конгресс, но уверен, реакция была бы крайне жесткой.
– Так что, можно сказать, вирусы – это скорее оружие возмездия.
– Все вами сказанное, Виктор, заслуживает по меньшей мере самого тщательного обдумывания. Я плохо разбираюсь в вирусах, но даже если вместо них вылить в водопровод какой-нибудь мышьяк или цианистый калий, последствия будут ненамного лучше. Возможно, в таких крупных городах, как Нью-Йорк, Лос-Анджелес, Бостон, нам следует создать специальные подразделения полиции по охране таких объектов. В любом случае я лично доложу господину президенту обо всем, что вы мне рассказали.
«Русская подлодка доставит вирусы не хуже японской, чертовы комми. Интересно, а как обстоят дела с разработкой боевых вирусов у нас? Американские подлодки не хуже японских. А если распылить вирус с Б-17 или новейшего “Освободителя”? Нет, определенно, с этим майором нужно познакомиться поближе».
– Второй путь – это сотрудничество, я правильно понимаю направление ваших мыслей, Виктор?
– Совершенно верно. Сотрудничество.
– А как же идея мировой революции? – не смог удержаться от провокационного вопроса посол.
– А что с ней не так? Давайте посмотрим, что вырастет на обломках Британской империи, а потом вернемся к этому вопросу.
– Вы все-таки настаиваете на том, что британский лев повержен?
– В некотором роде, Лоуренс, в некотором роде. И пока ваши и наши политики будут делить британское наследство, предлагаю вам стать мультимиллионером.
– Простите?!
– Вы тот, кто делает политику, Лоуренс, но не тот, кто определяет направление. Я предлагаю вам из тех, кто играет на трубе, перейти в разряд тех, кто заказывает музыку. Вас не пустят ни в сырьевой бизнес, ни в торговлю оружием, ни тем более в банковскую сферу.
– Куда же меня пустят, Виктор? Комиксы?
– Комиксы?! Нет! Мир безграничных фантазий! Империя, подобная Диснею, где графический роман лишь первая ступень. Оставим примитивных супергероев Марвел детям. Зомби, пришельцы, Ктулху и многое, многое другое. Мы обрушим на американскую публику целую гроздь взаимосвязанных вселенных с совершенно другим уровнем сюжета и отрисовки. Чтобы не быть голословным…
Майор достал из портфеля альбом и протянул его мистеру Штейнгардту.
– Что это?
– Русская народная сказка «Колобок». Сюжет настолько простой, насколько это вообще возможно. Дед с бабкой испекли шарик из теста – колобок. А он от них убежал, точнее укатился. Его последовательно пытались съесть заяц, волк и медведь, но Колобок убежал и от них. А лиса его слопала, хитростью заставив Колобка закатиться ей прямо в рот.
– А дальше?
– А всё. Теперь, Лоуренс, смотрите, что мы смогли сделать с таким сюжетом. Там два варианта, мы условно назвали их «Монстры» и «Роботы».
Посол Соединенных Штатов Америки взял альбом в руки, раскрыл и… завис. Майор, ожидая такой реакции, улыбнулся и потянулся к бокалу, давая Лоуренсу Штейнгардту познакомиться с оригинальной версией русской народной сказки «Колобок».

Дед (тощий костлявый старик с железной короной на абсолютно лысой голове и клоком седой бороды, закованный в латную броню) и Бабка (неопрятная старуха с бородавкой на крючковатом носу и деревяшкой вместо одной ноги) занимались каким-то мерзким колдовством. Языческие идолы, тушки летучих мышей, костер, над которым бурлил котел с каким-то варевом, источающим густой зеленый дым. Значительную часть поляны занимала багровая пентаграмма, трава на которой вдруг вспучилась здоровенным пузырем.
Дед выкрикнул длинную непонятную фразу на каком-то древнем тягучем наречии и бросил в центр пентаграммы горсть зерна, не замечая, что между зернышками притаился маленький Cheiracanthium. Пузырь пошел волнами и вдруг лопнул, а из пентаграммы вылез огромный шипастый монстр, то ли паук, то ли краб. Шарообразное тело на тонких паучьих ножках и две пары усеянных костяными иглами клешней. Прямо в шаре адским пламенем горели два демонических темно-красных глаза и щелкала, постоянно открываясь и закрываясь, клювастая пасть, полная кривых клыков.
Монстр сразу же вышел из-под контроля. Через считаные секунды он уже разгромил поляну и чуть не убил Деда с Бабкой. На мгновение замер, словно принюхиваясь и, скачком проломив густой еловый подлесок, окружавший поляну, скрылся из виду.
На закате Колобка атаковал целый рой зайцеподобных крылатых тварей, посланных Дедом в погоню. Битва была яростной, «зайцы» пикировали на Колобка и вгрызались в его плоть, не считаясь ни с чем, их кровь лилась рекой, заливая все вокруг на десятки саженей. Но численное превосходство мелких зубастых бестий так и не смогло компенсировать разницу в массе. Потеряв в жестокой битве несколько сотен своих собратьев, «зайцы» были вынуждены отступить.
Следующими до Колобка добрались Бабкины песики. Здоровенные, под два метра ростом, волки-оборотни с фигурами, бугрящимися горой мышц, и человеческими глазами, излучающими злобу и ненависть. Обретя звериную мощь, оборотни сохранили часть интеллекта, поэтому они мало того что были поголовно вооружены, так еще и устроили засаду.
Заранее подпиленная сосна рухнула на Колобка, сломав ему две средние левые лапы. А когда он выбрался, его уже окружила стая численностью в несколько десятков особей. Вооруженные преимущественно древковым оружием, звери бросились в атаку, намереваясь с ходу смять Колобка. К тому же они надеялись, что темное время суток даст им дополнительное преимущество.
Но буквально через секунду их надежда рассеялась как дым на ветру. Колобок моргнул, и из его глаз, заливая все вокруг, ударили два широких луча ярко-красного света. А паучьи лапы, словно копья, с нечеловеческой скоростью стали бить оборотней сверху. Тех, кто не успевал увернуться, закованные в хитин остроконечные лапы пробивали насквозь сверху донизу.
Первоначально это только разозлило стаю, и оборотни с удвоенной силой стали гвоздить Колобка алебардами, двуручными топорами и просто дубинами.
Казалось, на этот раз численное преимущество нападавших сыграет свою роль, и чудовищное порождение мрака наконец-то падет. Поочередно Колобку отрубили обе нижних клешни и повредили переднюю правую ногу. Но каждые несколько секунд стая теряла бойца, в какой-то момент от Колобка отскочили перевести дух всего восемь окровавленных бойцов, которые с ужасом поняли, что они единственные, кто остался жив в этой мясорубке. Не сговариваясь, монстры рванули в разные стороны, но спастись от паучьих лапок смогли только четверо.
На рассвете Дед с Бабкой снова провели ритуал, в финале которого Дед разбил искусно выполненную статуэтку стоящего на задних лапах медведя. После чего старика сразу засосало в открывшийся на поляне портал.
Медведь, встретивший Колобка на косогоре, был ужасен вдвойне. Мало того что это было трехметровое чудище с непомерно развитыми клыками и когтями, так оно еще и заживо разлагалось. Верхняя часть головы представляла собой голую кость черепа, а вместо левого глаза зияла пустая глазница. Все тело монстра было в кровоточащих язвах, а кое-где даже проглядывали ребра.
Мишка взревел, одним гигантским прыжком оказался перед Колобком и, схватив его за оставшуюся пару клешней, попытался их вырвать. Колобок щелкнул зубами, понял, что не достает до противника, и разом вонзил в тушу медведя все свои лапы. На какое-то время исполины замерли, сцепившись в неустойчивом равновесии, но под тяжестью Колобка медведь сначала завалился набок, а затем монстры, так и не расцепившись, покатились вниз, ломая по пути раскалывающиеся с оглушительным грохотом вековые деревья.
Теперь на поляне осталась одна Бабка. Вероятно, провести ритуал по всем правилам без Деда она уже не могла и прибегла к еще более древней и опасной магии. Сначала старуха обмазала своей кровью лица идолов и статуэтку лисы, судя по всему, сделанную тем же мастером, что сделал и Дедова медведя. Бабка тяжело вздохнула, шершавой от времени ладонью коснулась травы, а затем резко ударила лису большим красным камнем и исчезла во вспышке алого пламени.
Колобок, вышедший на тракт в паре километров от городка, выглядел откровенно скверно. Но даже покусанный, с перебитыми конечностями и вытекшим правым глазом он оставался смертельно опасен, о чем свидетельствовала разбитая повозка и несколько трупов, валяющихся на дороге. А нижние клешни и средние левые конечности бледно-коричневого цвета говорили о том, что у чудовища чудовищно быстрая регенерация.
Пройдя с сотню метров, монстр остановился, привлеченный существом, привязанным к стоящему у дороги дубу. На первый взгляд это была красивая молодая женщина, если бы не лисий хвост и острые рыженькие ушки. Колобок тяжело, подволакивая половину ног, подошел к дереву и одним движением клешни разрубил толстую веревку, связывающую женщину-лису. Темное платье, облегающее «лисичку» словно вторая кожа, позволяло оценить ее практически идеальную фигуру и выгодно оттеняло огненно-медные, до осиной талии, волосы.
Колобок клешней подтянул лису к пасти, в которой недоставало половины клыков, и замер в нерешительности, не зная, сразу перекусить непонятное, но не представляющее угрозы существо или как-то использовать его в борьбе за свою свободу. Вот только долго раздумывать Колобку не пришлось, Лиса, извернувшись, поднесла ладонь к своим губам и дунула. Легкий, переливающийся всеми цветами радуги дымок сформировался перед монстром и медленно вплыл к нему прямо в пасть.
Колобок быстро-быстро заморгал оставшимся глазом, клешни медленно разжались, выпуская лису из захвата, а сам он как-то разом съежился и замер. Через несколько минут он весь покрылся трещинами и начал распадаться на фрагменты.
Прискакавшая через пару часов из городка стража нашла лишь гору тающей на глазах и жутко смердящей непонятной субстанции грязно-желтого цвета да лежащее чуть в стороне скомканное темно-фиолетовое платье из тончайшего шелка.

Лоуренс Штейнгардт вздохнул, сожалея, что история Колобка так быстро закончилась, и взялся за второй комикс, обозначенный авторами как «Роботы». К его еще большему сожалению, сюжетная линия в обоих вариантах повторялась один в один. Только Дед с Бабкой здесь были чокнутыми учеными, а все герои, включая Колобка, механизмами. Но отрисовка была выше всяких похвал, не придерешься. Стальные, дышащие паром, монстры внушали своей мощью страх и трепет. А механическая Лиса получилась не менее сексуальной, чем ее колдовской аналог.
– Любопытно. Знаете, Виктор, парень, принесший такой, хм… графический рассказ в «Нью-Йорк Таймс» или в «Пост», не только заработал бы сотню долларов, но и сделал бы себе имя.
– Именно! А я о чем! Если не отдавать кому-то, а издать самим, да не одну русскую сказку, а для начала персонажей Шарля Перро, братьев Гримм, Ганса Христиана Андерсена. Да вот хоть и «Красную Шапочку».
Смутно представляя, о чем идет речь, мистер Штейнгардт подумал, что не прочь увидеть эту Красною Шапочку, нарисованную в стиле милашки лисы из «Колобка».
– Виктор, только не говорите, что у вас уже и это есть, – улыбнулся посол.
– Нет. Если потребуется, мы, конечно, и Марка Твена, и «Унесенные ветром» в графический вариант переложим. Но работа долгая и кропотливая, так что, как говорится, любой каприз, но за ваши деньги. А для презентации вполне достаточно «Колобка».
– Как вы сказали, Виктор: любой каприз за ваши деньги. Великолепно! Я это запомню. Ну, как вы говорите, с рисовкой мне все понятно. А сюжет? Или только классиков собираетесь адаптировать?
– Хм. Нет, конечно. Для начала что-то простое, что-то американское. Но в то же время, чтоб были или зомби, или вампиры, или леденящий кровь Ктулху.
– Ктулху?
– Ктулху. С ним все просто. Берем произведения Лавкрафта, американский, кстати, писатель, жаль, умер несколько лет назад, и по его произведениям создаем вселенную. Если в двух словах, Ктулху – это уже миллионы лет спящий на дне океана нечеловеческий бог. Но даже спящий он источает такие эманации злобы и ужаса, что из моря периодически лезет всякая нечисть. С Ктулху также связаны потомки Салемских ведьм, расселившихся по Америке от побережья до побережья. В общем, там можно сделать мир по его рассказам и гнать уже любые ужасы в лавкрафтовском антураже. Лучше, Лоуренс, просто прочитайте пару рассказов и поймете, про что я. Очень атмосферный автор.
Посол не поленился сходить до секретера, где взял бумагу и принадлежности для письма.
– Как, говорите, зовут столь достойного автора?
– Говард Лавкрафт.
– Так, записал. Ну а простое и американское?
– Американское…
Майор задумался, продолжая непроизвольно катать бокал по столешнице. Посол глазами показал на бутылку, спрашивая не налить ли еще, но майор энергично замотал головой, как бы прося не отвлекать его.
– Господин посол, вы позволите? – Немного успокоившись, товарищ Запорожец тоже захотел взглянуть на «Колобков».
– Конечно. – Едва успев протянуть армейскому комиссару «механический», менее понравившийся самому вариант, Штейнгардт понял, что майор что-то придумал. Теперь он перестал катать бокал по столу и улыбался Лоуренсу настоящей американской улыбкой во все зубы.
– Дикий Запад, если точнее, территория будущего штата Айдахо и его окрестности. Середина девятнадцатого века, год, скажем, тысяча восемьсот сороковой. Простой американский парень, ковбой, встречает умирающего индейского шамана и, исполняя его последнюю волю, кремирует тело. Ковбой не подозревает, что только что помог верховному шаману племенного союза чероки или ирокезов – кто там был на самом деле, потом у историков спросим. Главное, что часть души шамана сливается с душой пастуха, и он получает суперспособность видеть тварей и духов потустороннего мира. Сначала он будет драться серебряным томагавком верховного шамана, а потом добудет серебряный кольт, стреляющий, конечно же, серебряными пулями.
Майор замолчал, чтобы перевести дух.
– Весьма любопытно. Если все это будет нарисовано в вашей манере.
– Да, в нашей. Я прямо вижу героя: вот он сидит на пегой кобыле по кличке Зубатка. На нем толстые кожаные штаны из буйволовой кожи, черная, тоже кожаная, проклепанная серебром куртка. Стетсон прикрывает его седые длинные волосы, а из-за плеча торчит рукоять томагавка. Вот вам два имени на выбор: Терминатор или Ковбой Америка.
– Терминатор?
– Насколько я помню, это линия, которая разделяет освещенную и темную части планеты. Ну и наш парень стоит как бы на границе нашего и потустороннего мира.
– Нужно обдумать, Ковбой Америка тоже хорошо звучит.
– Ну, мы не торопимся. У главного героя будет рыжая подружка, скажем, француженка из Канады, внебрачный ребенок одного из потомков салемских ведьм. Это, кстати, поможет нам перекинуть мостик во вселенную Ктулху.
– Ловко.
– Ну и какой же главный герой без друга? У нас это будет мексиканец-метис, играющий на гитаре, а за любовь к текиле и голос звать его будут Золотая Агава.
– Ох, Виктор, с таким подходом нам в истории не хватает только негра.
– Вы думаете? Черный мальчик-сирота, которого ковбой подобрал во время скитаний?
– О господи! Вы хотите, чтобы я прямо здесь умер от смеха! Нет, давайте пока без негров. В принципе, я понял вашу мысль, Виктор, с таким сюжетом герой в каждом номере может убивать по новой твари. А теперь, зная вашу фантазию и, как вы выразились, уровень отрисовки, я готов сказать, что вы меня почти убедили.
– Почему же почти, Лоуренс?
– Хочу услышать от вас самую банальную историю для домохозяек, без мистики, без инопланетян, в общем без всего такого.
– Хорошо. Значит, я расскажу вам самую трагичную и самую трогательную историю о любви… Итак, «Титаник».
– Вы имеете в виду тот огромный трансатлантический лайнер, затонувший, кажется, перед самым началом большой войны?
– Да. Его. Огромный плавучий отель, роскошный для пассажиров первого класса и почти грузовой для третьего. Но в любом случае непотопляемый и величественный, олицетворяющий собой вершину технического прогресса. Итак. Главная героиня, молодая рыжеволосая красавица из хорошей семьи, герцогиня Примарская.
– О, Виктор, вы и латынь знаете!
– На уровне примус, секундус, не более, Лоуренс, не более. Пусть будет Примас, не Мальборо же ее называть.
– Согласен, а то сразу получим иск от британского правительства, – рассмеялся посол.
– Точно получим. Дальше, героиня плывет с маман и нелюбимым женихом, за которого она должна выйти по финансовым соображениям.
– О да. Древний и обнищавший, но гордый род. А жених – американский банкир?
– Если хотите, да. Теперь герой. Это бедный еврейский юноша, который в последний момент выиграл билет, разумеется, третьего класса, в кости и еле успел на пароход.
– Еврейский?
– А почему нет? Америка – страна возможностей, вот он и решил попытать счастья.
– Какой у вас, русских, все-таки необычный язык: пытать счастье.
– Куда деваться, не мы такие – жизнь такая.
– О! Это я тоже запомню. Прекрасное выражение на все случаи жизни. Что же дальше?
– Дальше они знакомятся, не знаю как, ну пусть он будет талантливый художник-самоучка. Она увидела, как он рисует людей на нижней палубе, и нашла способ спуститься.
– Эмансипированная барышня. Но, признаться, мне кажется это маловероятным, здесь нужно что-то более эмоциональное.
– Хорошо, Лоуренс, – майор на мгновение задумался, – она в ужасе от будущей свадьбы и хочет покончить жизнь самоубийством, бросившись в воду.
– Банкир так стар и безобразен?
– Нет, молод и статен. Но он консерватор до мозга костей, а она вольнодумец, даже бунтарь.
– Прекрасно! Дальше!
– Она стоит за ограждением, как там оно называется, леера вроде. Раздумывает: прыгнуть, не прыгнуть. Он начинает с ней разговаривать, отговаривает, а сам шаг за шагом незаметно приближается. И вот, когда она уже решила не прыгать и хочет перелезть через эти леера назад, девушка поскальзывается и падает. Но наш герой… потом придумаем ему звучное имя, успевает схватить ее и вытаскивает. Потом он показывает ей жизнь на третьей палубе. Разумеется, после чопорных правил своего круга она видит все в розовом свете. Молодость и приключения незаметно сближают молодых людей, и они неизбежно влюбляются друг в друга. Такие разные внешне и такие похожие внутри.
– Но как же мораль, рамки приличия? Я уже не говорю про все остальное.
– Это любовь, Лоуренс! Понимаете, как у Ромео и Джульетты, сметающая все на своем пути любовь. Он ее рисует…
– Обнаженной!
– Да! С подаренным женихом на помолвку кулоном, огромным, ограненным… разумеется, «сердцем», уникальным розовым бриллиантом «Пламя Бомбея».
– Правильно, чего мелочиться, двадцать карат, не меньше.
– Тогда уж сорок. В общем, у них чувства, и они спешат любить. Прекрасно понимая, что рейс закончится и их пути разойдутся, но запрещают себе думать об этом. И у герцогини рождается план! Тайно обвенчаться, а по прибытии парохода в порт сбежать. «Пламень Бомбея» она, конечно, оставит жениху, но у нее есть и свои драгоценности, которых хватит на первое время. Сказано – сделано. Они находят священника и уговаривают его обвенчать их.
– Но это невозможно – без семьи, без алтаря! И вообще, он иудей, а она протестантка!
– Они молоды, они влюблены. Таинство венчания – оно ведь для Бога, а не для людей. А Бог видит, что они любят друг друга. Думаете, парень в его возрасте ради возлюбленной не сменит веру? Кто там из Людовиков сказал, что Париж стоит мессы?
– Кхм, Генрих Наваррский. – Знатоком истории неожиданно для всех присутствующих и, кажется, больше всех для него самого оказался товарищ Запорожец. Разведя руками, как бы оправдываясь, армейский комиссар пояснил: – Как-то прочитал книгу Дюма «Королева Марго», и врезалось в память. У них там религиозная война была, католики с гугенотами резали друг дружку почем зря, вот Генрих в ней принимал самое деятельное участие.
– Вот! А тут любовь! – с не совсем понятной логической связью воскликнул майор.
– Хорошо, допустим. Я вынужден признать, что такое может случиться.
– Вот! Первая брачная ночь будет прямо в грузовом трюме. В лимузине. В сверкающем лаком темно-вишневом «Роллс-ройсе» последней модели. Конечно, ничего неприличного нарисовано не будет, все передадим намеками. Представьте запотевшее стекло машины, разглядеть возможно лишь смутные образы, и вдруг… ладонь на стекле. Все ждут развязки, кульминации. И тут… ТУ-У-У!!! Ревет корабельная сирена. Впередсмотрящий видит по курсу гигантский айсберг. Дальше корабль пытается уклониться, но все тщетно, самый кончик ледяной горы пропарывает «Титанику» борт. Вода постепенно и неотвратимо захватывает отсек за отсеком, палубу за палубой. На борту паника, шлюпок всем не хватает, как обычно в такие моменты, героизм и подлость проявляются рядом. В одном месте мужчины освобождают места женщинам и детям, в другом за шанс спастись идет жестокая драка. В конце концов корабль разламывается и тонет, а наши герои оказываются в ледяной воде. На счастье, в воде плавают обломки, и они натыкаются на один из них. Увы, места хватает только одному. Парень заставляет девушку залезть, а сам находится в воде, держа ее за руку. Думаю, не нужно объяснять, что к тому моменту, как их находит спасательное судно, в живых остается только герцогиня.
В комнате повисла пауза: и советский комиссар, и американский посол находились под впечатлением от услышанного. Александр Иванович Запорожец размышлял о поручении, данном ему самим товарищем Сталиным, и о том, что теперь его судьба решится по итогам этого странного разговора, а Лоуренс Штейнгардт еще ничего не подозревал и вспоминал своих знакомых в киноиндустрии, с кем можно было бы посоветоваться насчет сценария.
– Хорошая история, Виктор. Признаться, вы меня заинтересовали.
– Тогда, может быть, вы дослушаете ее до конца?
– Так это еще не конец?
– История любви юной герцогини и бедного художника, столь трагично оборвавшаяся среди льдов северной Атлантики, действительно подошла к концу, но ведь у нас есть еще «Пламя Бомбея».
– Превосходно! Я весь внимание.
– Проходит восемьдесят лет. На дворе тысяча девятьсот девяносто второй год, технологии скакнули далеко вперед. И вот находится человек, который организовывает экспедицию на дно моря к обломкам «Титаника», к уникальному розовому брильянту, который должен находиться в сейфе одной из кают первого класса.
– Такой камень будет стоить больше, чем целое состояние. Его цена будет сопоставима со стоимостью алмаза Хоупа.
– Да? Ну, вам виднее. Разумеется, про экспедицию написали в газетах и рассказали по радио. И вот одна старушка позвонила на радио и заявила, что она живой свидетель тех событий.
– Мой бог, это наша герцогиня!
– Совершенно верно, ее пригласили посетить исследовательское судно, и она, разумеется, приняла приглашение. Не знаю, на какой глубине затонул «Титаник», но уверен, в 1992 году он будет доступен для исследований. Смелые водолазы, раз за разом спускаясь в самое чрево океана, достают артефакты минувшей эпохи: какие-то детали интерьера, столовое серебро, личные вещи пассажиров.
– И вот представьте: герцогиня трогает чуть треснувшее ручное зеркальце, покрытую патиной расческу. Вот она закрывает глаза и начинает рассказывать историю. Свою историю.
– Да это целый кинофильм выходит, – первым высказал свое мнение Александр Иванович.
– Вы так думаете, товарищ генерал? – посол с интересом посмотрел на товарища Запорожца.
– Однозначно. А знаете что, а пусть корабль плывет уже после начала Мировой войны, а его утопит немецкая подводная лодка. И это будет не круизный лайнер, а госпитальное судно. Вот будет пропагандистский эффект. А?!
– Кино о войне, я думаю, мы обсудим отдельно, уверен, у товарища майора имеются мысли и на данную тему.
– Имеются.
– Итак, перспективы сотрудничества с вами я увидел, теперь я хочу знать, что вы хотите взамен за свои сюжеты. Точнее, сколько вы хотите, Виктор?
Военные впервые за всю встречу переглянулись, а затем майор залпом допил остатки бурбона и отодвинул от себя стакан.
– Да, Лоуренс, остался лишь маленький штришок, без которого мой рассказ так и останется незаконченным.
Вкрадчивый голос майора заставил Лоуренса Штейнгардта вздрогнуть, он наконец понял, кого ему напоминает этот русский.
Однажды на скачках его познакомили с пожилым джентльменом, Грегором Гуго де Мортимером, почетным членом Каледонского охотничьего клуба. Посторонних в ложе не было, и мистер Мортимер с гордостью рассказывал молодому американскому юристу о своих охотничьих приключениях. По его словам выходило, что умному и хладнокровному человеку охота на бенгальских тигров и африканских львов очень быстро приедается и не приносит ожидаемого удовольствия. К счастью, к тому времени, как мистер Мортимер окончательно разочаровался в охоте на крупного зверя и спасался от хандры кокаином, ему пришла в голову гениальная идея поехать в Африку, где Британия увязла в Трансваале, не сумев ничего противопоставить революционной тактике буров.
Даже когда британцы, располагавшие подавляющим численным превосходством, под предводительством фельдмаршала Робертса совершили победоносный марш на Блумфонтейн и Преторию, нанеся поражение основным силам армии противника, буры продолжили партизанскую войну. Именно в этот момент Грегор де Мортимер появился в Йоханнесбурге и с молчаливого одобрения британского командования начал свою первую охоту на «двуногого зверя». Начало ХХ века было крайне богато на военные конфликты, и впоследствии Охотник Грегор объездил практически весь свет в поисках острых ощущений и новых трофеев. Филиппины, Сомали, Ангола, Мадагаскар, Балканы, Бразилия, Китай и, конечно же, Россия, которую мистер Мортимер посетил вместе с английским экспедиционным корпусом в декабре 1918 года. Из России пожилой джентльмен привез в качестве трофеев ненависть к морозам и осколок артиллерийского снаряда в левом плече. А также зарекся охотиться на неправильных русских, заставивших менее чем за год убраться объединенные силы цивилизованного мира со своей территории.
В момент знакомства мистер Мортимер находился в Штатах проездом из Мексики снова в Китай. Когда молодой и любопытный Лоуренс спросил «охотника», сколько на его счету трофеев, пожилой джентльмен мягко улыбнулся.
«Вы же не думаете, молодой человек, – сказал он, – что мне интересны слабые особи. Нет, только самые сильные самцы и вожаки стаи. Лидеры повстанцев и самые успешные командиры, понимаете? Итого чуть больше двухсот голов, половина из которых грязные буры. Эх, молодость, – сказал пожилой джентльмен в безупречно сидящем смокинге и затянулся сигарой Te Amo».
Майор Самойлов, сидящий перед послом, не походил на сэра Грегора ни внешностью, ни одеждой, но тем не менее что-то неуловимо общее в мягкой грации движений, во взгляде, смотрящем немного сквозь тебя, выдавало в них людей одной породы.
Хотя по ощущениям господина Штейнгардта, Виктор был еще относительно молодой «охотник», но бесспорно относился к когорте людей, выполняющих особые задачи государства. Интуиция просто кричала Лоуренсу, что сейчас он, посол Соединенных Штатов Америки, услышит наконец то, ради чего Советы и затеяли весь этот разговор.
Неосознанно оба мужчины подались навстречу друг другу, нависая над столом.
– Я вас слушаю, Виктор.
– Наша Джульетта прожила долгую счастливую жизнь, наполненную самыми разными событиями. Вышла замуж, родила детей, воспитала внуков. – Монотонный чуть хрипловатый голос майора резко диссонировал с пасторалью того, что он говорил, заставляя Штейнгардта напрячься еще сильнее.
– На ее глазах прошла целая эпоха, но в глубине своего сердца она всегда помнила Его, свою первую любовь, своего первого мужчину и мужа. На склоне лет она поселится на его исторической родине и станет заниматься благотворительностью. Тихий городок где-то под Иеру-салимом или, может быть, она предпочтет побережье Тель-Авива, неважно, главное, она везде чувствует себя защищенной, находясь на территории суверенного Израиля. – Голос майора наливался металлом, а сам он впился глазами в посла, возможно, намереваясь взглядом прожечь в американце дыру.
«Это шутка?! Или оскорбление?! Хотя с таким лицом скорее убивают, чем шутят. Но этого не может быть! Большевики и сионисты – непримиримые враги… Или будущая война Советов с Германией все меняет?»
– По-моему, это слишком фантастичный сценарий даже для комикса, господа.
– Мы … – майор выделил слово интонацией, – считаем, что сценарий весьма реалистичный и отвечающий историческому моменту.
– Кто-то с вашей стороны может гарантировать, что с таким финалом история не прогорит?
– Налейте и мне, товарищ Штейнгардт, – неожиданно попросил армейский комиссар внезапно охрипшим голосом.
Благодарно кивнув, Запорожец принял бокал, наполненный чуть более чем наполовину, выдохнул и одним глотком осушил его. Крякнул и занюхал рукавом, как будто это был настоянный на буряке деревенский самогон.
– Ох, хорошо пошло. Товарищ господин посол, сценарий комикса одобрен самим товарищем Сталиным.
Штейнгардт сглотнул и тоже потянулся к бутылке.
– Кто-то еще знает?
– Нет. Это новый взгляд. Вы же знаете, Лоуренс, что в бизнесе неумение хранить секреты всегда приводит к банкротству. Думаю, и у нас, и у вас найдется множество людей, которых не обрадует наш успех.
– Да, я это понимаю. Что вы хотите?
– Мы хотим сохранить то, что завоевали в борьбе, вы – получить то, что давно оплатили многовековой историей гонений. Помогите нам, и мы поможем вам. Лично вас, Лоуренс, я прошу ознакомить со сценарием своего родственника господина Унтермайера. И если наш комикс заинтересует определенные круги американских издателей, организовать встречу для более детальных консультаций.
«Это что же выходит, дядюшка Джо меняет курс? Так испугался предстоящей войны с немцами, что готов платить не только золотом? С другой стороны, если все получится, то можно и на скромный памятник на площади Цахала рассчитывать. Но как ловко они это провернули с точки зрения конспирации. Подсунули мне комикс, потом «художник» этот целый спектакль разыграл, сейчас вот тоже сидим, коммерцию обсуждаем. Все будущие контакты можно объяснить общим бизнесом, никто не подкопается».
– Я поговорю, с кем вы просите, господа.
– Зачем так официально, Лоренс. Или мы уже не деловые партнеры?
– Это вы мне скажите, Виктор. Ведь теперь, я так понимаю, вы хотите дружить с господином Унтермайером?
– С ним будут говорить люди с большими звездами, а я всего лишь майор, скромный художественный руководитель артели «Пчела». Или вы забыли?
– С вами, товарищи, и собственное имя забудешь. Тогда что предложит мне ваша «Пчела»?
– Вам пятьдесят процентов плюс одна акция. Производство в США, но нужен офис в Швейцарии или Швеции. С нас идеи, с вас – их реализация.
– Могу предложить вам тридцать, но только из уважения к вам, Виктор, – выдвинул свою цену мистер Штейнгардт, готовясь торговаться.
– Согласен. Но тогда наши люди должны иметь возможность контролировать все денежные потоки. Я получу тридцать центов с каждого заработанного нами доллара, с экранизаций, с передачи прав третьим лицам, с игрушек, со скрытой рекламы.
– С какой рекламы?
– Если, скажем, «Кока-Кола» хочет, чтобы положительные герои наших комиксов пили именно ее напиток, то пусть платит, и никаких проблем.
– О, какое азиатское коварство! Но идея мне нравится, я согласен.
– И прекрасно. У меня еще много идей, которые принесут нам миллионы.
– Тогда предлагаю на этом сегодня и закончить. Мне нужно все обдумать и связаться с… потенциальными акционерами нашего маленького предприятия.
Мужчины встали, и американский посол поочередно пожал руки красным командирам.
– Признаться, не ожидал, что наша встреча будет настолько продуктивной. Давайте встретимся через неделю в это же время, и тогда уже более детально, с цифрами, поговорим о нашем общем деле.
– Не возражаю.
– До скорой встречи, товарищи.

Не успела новенькая, сверкающая черным лаком эмка отъехать от посольства и ста метров, как Александр Иванович Запорожец понял, что разговор с американским послом дался майору намного труднее, чем это казалось со стороны. Сидящего слева от комиссара майора била крупная дрожь, вены на лбу вздулись, а побелевшие от напряжения пальцы вцепились в спинку водительского сиденья.
– Виктор, что с тобой? Водитель, останови! Быстрее!
Не дожидаясь, пока автомобиль затормозит, Запорожец вытащил плоскую фляжку и попытался просунуть горлышко между зубов майора. В салоне резко запахло марочным коньяком, потому как большая часть содержимого фляжки вылилась на шинель.
– Черт!
Машина проскочила перекресток, резко повернула направо и практически сразу встала, прижавшись к студенческому клубу, расположенному в бывшей Татианинской церкви. Водитель повернулся, протягивая комиссару желтоватую таблетку.
– Пропихните ему между зубов, это успокоительное.
Лекарство подействовало почти мгновенно, не прошло и пары минут, как Командир пришел в себя, хотя пальцы на руках еще чуть подрагивали.
– Перепугал ты меня, Виктор.
– Извините, Александр Иванович, иногда перенервничаю сильно, и начинает трясти – наверное, последствия ранений.
– Да уж. А я думал, у тебя вообще нервов нету, как ты этого американчика уработал, за такое и орден мало. Но если сорвется… Теперь мы с тобой, как в той пословице: или грудь в крестах, или голова в кустах.
– Да за такое дело и головы не жалко, Александр Иванович. Если получится вырвать хотя бы часть денег из того потока, что идет от сионистов нацистам, уже считай, не зря жизнь прожили. Сколько это наших советских жизней спасет в предстоящей войне. А вот после победы подумаем, по пути ли нам с пейсатыми товарищами.
– Подумаем, крепко подумаем. Ну что, в Кремль?
– В Кремль.

Глава 8 
Самоходные игрушки

– Охренеть! Так, значит, теперь за каждый наш комикс американцы валютой платить будут?
– Может, валютой, может, нет, посмотрим. Но, думаю, Валеру у нас заберут в любом случае.
– В Москву?
– Скорее всего.
– Так, может, не отдавать?
Делая очередной шаг, Командир ткнул тростью в снег и, не найдя опоры, споткнулся.
– Черт! Чё у тя за ямы тут, чуть не убился!
– Так это, когда «бурилку» испытывали, насверлили тут. Кто ж знал, что Командир тут тростью будет во все дырки тыкать, – с совершенно серьезным лицом ответил Барс.
– Позлорадствуй мне тут, позлорадствуй. У него тут на глазах старший по званию, можно сказать, со смертью на волосок разминулся, а он ржет, как жеребец стоялый. Или ты, Андрюха, слово «сарказм» выучил?
– Виноват, товарищ майор! Соль ночами грызть буду, пока не исправлюсь.
– Вот! То-то же. Валеру нам позже сами вернут, помяни мое слово. А вот что такое «бурилка», давай поподробнее.
– Ну-у-у, не знаю даже, что и рассказывать. Если отвалы у нас нормальные выходят, то для нормальной буровой установки инженер-конструктор нужен. У нас бур вхолостую крутится как бешеный, а как в землю сантиметров на тридцать входит, стопорится. Хотя вроде и мотор на Т-26 мощный, девяносто одна «лошадка».
– Может, вам какую-то понижающую передачу надо было сделать? Или сам бур утяжелить?
– Может быть, но там движок старый был, успели вот дырок насверлить, а как мотор сгорел, и плюнули. Вообще, чем проще конструкция, тем лучше у нас выходит. Отвалы качественные получаются, приделал нож спереди – вот тебе и бульдозер. Здорово в строительстве помогает.
– А вон экскаватор стоит, разве он простой?
– Да он смену работает, двое суток в ремонте. С моторами на каждой машине беда. Нам же всякое старье дают, на бэтэшках вообще попадаются двадцатилетние моторы. Зато на бумаге аж четыреста лошадиных сил, американский авиационный мотор «Либерти», двенадцать цилиндров, водяное охлаждение – не жизнь, а сказка. Вот кстати, сначала бурилку на БТ-5 поставили, так он так раскрутил бур, думали, сейчас взлетит. Короче, учитывая дефицит личного состава, экскаватор – огромное нам подспорье. Фырчит, рычит, но работает как зверь. И конечно, хорошо, что у нас техников много, в обычную часть отдавать с таким движком вообще не вариант.
– Да и ладно, тут помогает – уже хорошо. И не забудь, брось все силы на строительство казарм. И делай их с запасом: сейчас про четыреста курсантов разговор, а какая цифра через месяц будет, одному богу известно.
– Еще больше?! А где я людей возьму? Материалы кто мне даст?
– Думай. Людей мало, говоришь, а кто все окрестные колхозы эксплуатирует, а? А шефы с завода не помогают? Кстати, там же, наверно, и инженерные кадры есть?
– Эксплуатирую?! Ничего подобного! Все на добровольной основе. Кому не нравится, пусть забирают свою поломанную технику и валят на все четыре стороны! У меня парни по шестнадцать часов в мастерских вкалывают, чтоб ее восстановить.
– Спокойно, Андрей, ты чего так вскинулся-то?
– Ай, задолбался просто немного. Кручусь как белка в колесе, вот, кажется, основное сделал, передохнуть можно, а тут Командир такой красивый заявляется.
– А-ха-ха. Ну так бог специально командиров создал, чтоб подчиненным жизнь медом не казалась.
– И видел бы товарищ командир, как колхозники с техникой обращаются. Сначала ремонтировали, матерились и просто отдавали обратно. И через неделю получали те же трактора с теми же поломками. Теперь собираем председателя колхоза, бригадира и тех, кто непосредственно работает на этой технике, и на пальцах объясняем, что болт закручивается, а не забивается кувалдой, что масло нужно хоть иногда менять, что дырявый фильтр нужно заменить немедленно, а не как-нибудь потом. А взять самый новый трактор «Сталинец-65»: он дизельный, а вот пусковой двигатель на двадцать лошадей – бензиновый, но кого, плять, это ипет! Из одной канистры и туда и туда, хрен ли заморачиваться. Сейчас мы на всех тракторах наносим трафаретом что-то типа инструкций: что нельзя делать, а что нужно сделать обязательно.
– Думаешь, поможет?
– Не уверен, поэтому наш особист берет с них расписку.
– Что за расписка?
– Что в случае поломки трактора по их вине судить их будут не за халатность, а по пятьдесят восьмой статье, как вредителей.
– Хм. Жестко… но эффективно. И как трактористы? Соглашаются?
– Ну, по-разному. Кто со скандалом, а кто сразу. Но большинство потихоньку подписывает, это ведь прежде всего для них выгодно. А так и до мордобоя доходит, был случай, тракторист с председателем прям у нас подрались. Ну как подрались, успели носы друг дружке расквасить.
– Весело, значит, у вас.
– Ну, точно не скучно. Недавно вон из-под Рязани приезжали, спрашивали, можем ли мы иностранный комбайн для уборки конопли починить. Взамен обещали машину бруса привезти.
– И как, взялись?
– Сказал им: если сами привезете, посмотрим, но ничего не гарантирую. А то ишь чё захотели, чтоб я к ним спецов послал, на месте, мол, посмотрят.
– Правильно. Одно дело на территории части что-то чинить, совсем другое – по стране разъезжать. У тебя вообще как с секретностью-то дела обстоят? Гражданские-то, небось, стадами по территории бродят?
– А вот и нет. Не стал я велосипед изобретать, а взял за основу нашу систему, только упростил немного. Там у нас «Медведи», «Росомахи» и «Оборотни» бегали по одним маршрутам, но строго в разное время. А тут у меня для всех гостей три вида пропуска. «Гостевой» – только в комнату переговоров, которая сразу за КПП. «Ремонтный» – соответственно в мастерскую для чужих машин. И «Строительный» – на определенный объект. Каждый гость получает нарукавную повязку определенного цвета. Ну и конечно, все передвижения в сопровождении. Ах да! Еще всех предупреждаем, что собачки кусают без предупреждения.
– Разумно. И что, совсем без инцидентов?
Барс усмехнулся.
– Было два. Можно сказать, местные систему проверяли.
– Рассказывай. Раз лыбишься довольно, значит, хорошо проверили.
– Нормально проверили, рабочая система. Первый раз мужик со стройки: лень ему показалось после смены идти на КПП, а потом по периметру всю нашу территорию обходить, когда колхоз его тут в паре километров всего. А тогда еще ни забора, ничего, собак только-только нам привезли. Вот он повязочку-то снял, огляделся, никого не увидел и дал деру напрямки…
– Чего замолчал? Не томи!
– Секрет в том, что все повязки у нас были пропитаны разным, но очень хорошо узнаваемым для собак запахом. Их и натаскивать-то не пришлось, сразу уяснили: пахнешь не в том месте, где положено, значит, моя законная добыча. В общем, догнали мужика и ноги-руки ему порвали.
– Не убили?
– Сами сначала удивились, но нет. Хорошо уж больно выдрессированы, кинолог, который передавал, сказал, для пограничников готовили. Теперь фотографии со шрамами для острастки показываем всем строителям. Ну и местные все поняли, собака-то, она в качестве конвоира пострашнее солдатика будет.
– Ясно. А второй случай?
– Второй случай посерьезней. Товарищи колхозники, чтоб им; откуда, не буду говорить, но бригада работает с нами, считай, с самого начала.
– Ха, боишься, что им еще от меня влетит?
– Не исключаю такой вариант.
– Рассказывай.
– В общем, нормальные мужики, работящие. Вроде как с пониманием, что часть тут военная. Вот и мы им навстречу, мягонько так контролировали. Но в тот день звезды, что называется, сошлись. В тот раз Пам за ними присматривал.
– Мансур Файзулов? Альпинист, который горами бредит и не пьет?
– Он самый. Что, Командир, тяжело всех в голове держать?
– Тяжело, Андрей, старею, наверное.
– Да ладно, стареешь, что я, не понимаю, что ли, сколько тебе помнить нужно.
– Много, согласен. Но сержанта с позывным «Памир» нужно помнить хотя бы для того, чтобы самому не нарваться, – рассмеялся Командир. – Помнишь, как он тогда здоровенному пшеку одним ударом четыре зуба выбил?!
– Такое разве забудешь! А у бригадира ихнего накануне у сына именины были. И по такому случаю взяли с собой мужички подлечиться. Немного… литр всего-то на пятерых. Ну и нашла коса на камень. Как потом мне Фома, старшой их, сказал: «Досада нас взяла. Один, тощой, соплей перешибить можно. И хоть бы лётчик аль танкист какой, ишо куда б ни шло, а то строитель такой же, как мы, хоть и в шинели. Так я в Гражданскую и покрасивее шинель нашивал».
– Мордобой?
– Мордобой. Пам об них сначала штакетину сломал, потом обломками отколошматил, а потом каждому не поленился в зубы кулак сунуть.
– И как?
– Прониклись. А как протрезвели, Мансур показал им, что он может кулаком сделать. Благодарили, что жердиной по хребту, а не сразу в рыло. Фома потом, ухо трогая, все повторял: эк крепка советская власть.
– Ха-ха. Помню, как первый раз его увидел: сам невысокий, щуплый, но верткий и прыгучий, как гуттаперчевый. Специально его приставил к ним?
– Да. По первости отбирал, чтоб парни и драться умели, и с головой дружили, а то человек – игрушка хрупкая.
– Что есть, то есть.
– Ну вот, а сейчас шелковые все. Слухи-то по деревням моментально расходятся. Баловать нельзя, в морду не заржавеет, а кто чего серьезное удумает, так на то собачки имеются.
– Аха, а против совсем борзых Казак с пулеметом. Порадовали вы меня, товарищ капитан. Так что же с техникой у тебя вышло? Не совсем я понял. Вон, смотрю, свай навтыкали, но чего-то все коперы стоят, не работают.
– Это мы в честь твоего приезда отдых своим ушам устроили. А то долбают без передыха от рассвета до заката.
– Ну и как они?
– Как экскаватор, только лучше. Вообще, выяснилось, что наших знаний только и хватает, чтобы снять башню с танка да другой механизм приделать. Наш потолок – отвалы или просто сделать из танка тягач или, к примеру, подвозчик боеприпасов.
– Думаешь, этого мало?
– Учитывая квалификацию моих техников и ремонтные мощности, разве нет?
– Да у вас, батенька, головокружение от успехов. Андрей, действующие модели целые конструкторские бюро годами разрабатывают, а ты хочешь с наскока. Тут, главное, себя правильно показать. Да и сколько ты с этим ремонтом себе бонусов поимел! Думаю, вся округа к тебе технику свозит, а взамен и работники, и материалы. Я, пока летел, с воздуха глянул на твою базу сверху и глазам не поверил: прикидывал, что ты вполовину меньше успеешь к этому времени.
– Ну так то трактора. А вместо танка тягач сделать большого ума не надо.
– Зря так думаешь, Т-26 и БТ ранних серий у нас очень много, и многие из них, сам прекрасно знаешь, откровенно старые, в боевом отношении представляющие околонулевую ценность. Вот и получается, на бумаге мехбригада, а на деле – черт-те что. Я осторожно пытался с Георгием Константиновичем поговорить: мол, давайте все «двадцать шестые» первых серий выведем из боевых частей.
– И что?
– Он и слушать не захотел. Пока, говорит, замены нет, никто не разрешит ни одного танка списать.
– Так зачем переделываем?
– А я к нему через пару месяцев опять подойду. Или ты думаешь, меня первый раз посылают? Вчера вот только с флотскими ругался.
– По какому поводу на этот раз?
– Ай! Поубивал бы, чесслово, дебилов! Пришел в наркомат, говорю: вы бы заранее прикинули, сколько и каких зениток вам надо в случае войны, чтобы гражданский флот вооружить, да озадачили кого следует. А они смотрят так на меня снисходительно. Хмырь там один в пенсне сидел из военспецов. Вам, говорит, сухопутным, наверно, неизвестно, но суда гражданского флота возят грузы и пассажиров, в их задачу самолеты сбивать не входит.
– Прям так и сказал золотопогонник?
– Почти дословно. Хотелось, конечно, пристрелить урода. От пьяниц и уголовников в тридцать седьмом армию вычистили, а от дураков вот не смогли. Но я его так вежливо спрашиваю: если ты такой умный, что аж цельный кап-два, то ответь мне: высота, с которой это судно с грузом и пассажирами бомбить будут, от установки зенитки изменится или нет? Юлить начал, паскуда: ой, я не летчик, откуда я знаю. Теперь, говорю, ты уже не умный, который меня только что поучал? Теперь ты дурак и вроде как совсем не понимаешь, о чем тебя спрашивают? Не понимаешь, что без зенитного прикрытия любой хоть сухогруз, хоть танкер истребители просто из пушек на бреющем расстреляют?! Ничё, говорю, начнется война, добьюсь, чтоб тебя если не к транспорту, то хотя бы к эсминцу приписали.
– Ха, вот это правильно!
– Как дошло до них, что я не шучу, всполошились, забегали. Ой, это не к нам, ох, это вам нужно в наркомат морского флота к товарищу Дукельскому. Правильно товарищ Сталин говорит: бюрократ – первый враг советской власти, а в петлицах он вдвойне опасен.
– И что теперь, Командир?
– А я и к Кузнецову, и к этому Дукельскому на прием записался. А если и они проблему не решат, к самому товарищу Сталину пойду.
– И правильно! Товарищ Сталин разберется.
– Разберется. Только вот что, с каждой проблемой к нему бегать? У него тоже ведь всего двадцать четыре часа в сутках. Я вот чуть углубился в тему – практически везде стоят универсальные 45-миллиметровые полуавтоматы 21-К, а они, мягко говоря, как зенитки очень посредственные. Заниматься еще и этим? Так я не представляю, что здесь можно сделать. Другие зенитные автоматы аналогичного калибра в Союзе не производят.
– А как же быть?
– Уговорить шведов продать нам «Бофорсы». Закупить сколько возможно швейцарских «Эрликонов». Возобновить работы над 45-миллиметровой пушкой типа «Бофорс», разработанной на заводе Калинина. Но где найти время заниматься еще и этим, совершенно не представляю. Ладно, давай ближе к нашим делам. На днях к тебе в гости пожалует генерал-лейтенант Федоренко.
– Начальник автобронетанкового управления?
– Да. Изъявил желание лично посмотреть, куда это его подчиненных не пустили. Отказать я, сам понимаешь, не мог.
– Понимаю. Ну, пусть смотрит, у нас секретов нет… пока.
– Правильно. Но раз уж нас собираются посетить такие люди, надо из этого извлечь максимальную выгоду. Так что готовь отвалы, тягачи. Чего там у тебя еще есть, все готовь. Так… так. И чего ты лыбишься, как обожравшийся сметаной кот?
– Есть у меня, Командир, чем генерала удивить.
– И что же ты молчал?!
– Так вот уже пришли, – Барс кивнул на забор, за которым виднелась крыша ангара; судя по всему, он и являлся той самой лабораторией по созданию танковых гибридов.

В ангаре Командира сразу атаковали со всех сторон, забросав вопросами и приветствиями. Пришлось плюнуть на время и хотя бы вкратце рассказать о житье-бытье оставшихся под Никольском товарищей. С полчаса мужественно отбиваясь от наседающих сослуживцев, Командир, не без помощи Андрея, все-таки смог прорвать кольцо окружения и подойти к стоящим в самом дальнем углу танкам.
В принципе, Командиру хватило одного взгляда, чтобы оценить перспективы «изделий». Безбашенные БТ-7 и Т-46, а также скромно пристроившаяся сбоку танкетка Т-27 смотрели в потолок ангара минометными стволами.
– Вот, Командир, помнишь, ты говорил, танковым частям гаубицы нужны, мы подумали…
Майор сделал жест рукой, останавливая Барса.
– Молодец, Андрей! Как я сам не подумал. Неважно даже, что у вас сейчас получилось, важна концепция. Самоходные минометы армии нужны и обязательно будут. Вот и покажем твои наработки товарищу Федоренко. Жаль, времени мало, надо постараться конструкторов привлечь. Кого-то из танковых, может быть Кошкина, а по минометам у нас Шавырин вроде бы. Ладно, потом уточню. Погнали в штаб, все, что нужно, я уже увидел, а твои комиссар с особистом нас, наверно, уже с собаками ищут.
– Точно! С Балбесом, – рассмеялся Андрей.

Глава 9 
Команданте Мигель

Лейтенант государственной безопасности Михаил Тимофеевич Макаров нервничал и оттого мерил шагами небольшое помещение ленинской комнаты. Помещение было теплым и светлым, но, пожалуй, уж больно аскетично обставленным. Два бюста Ленина, две картины. Одна, изображающая товарища Ленина, произносящего историческую речь с броневика. И вторая, где товарищ Сталин докладывает VIII съезду Советов о новой Конституции. Грубо сколоченный стол президиума, накрытый кумачовой тканью, пять разномастных стульев да с десяток широких лавок для личного состава, поставленных поперек комнаты и занимающих девяносто процентов свободного пространства.
Из-за этих лавок лейтенанту приходилось ходить по узкому, длиной в десять шагов, проходу от дверей к окну и обратно. Каждый раз, подходя к окну, он с надеждой вглядывался вдаль, а потом отрицательно мотал головой, четко по-уставному разворачивался и уходил на новый круг.
А вот батальонный комиссар Балаков никуда не торопился. Ему было ясно, что майор Самойлов, разумеется, сначала посекретничает со своими людьми. Да и весь жизненный путь Федота Никифоровича не располагал к суете, а наоборот, научил ценить такие моменты кратковременного спокойствия.
Начать следует, наверное, с того, что при рождении Федот Никифорович получил имя Михаил, отца его звали Григорий, а фамилия вообще указывала на отнюдь не рабоче-крестьянское происхождение. Но вопреки происхождению и воспитанию, благодаря Мировой войне и двум революциям, мальчик из хорошей во всех отношениях семьи связал свою судьбу сначала с большевиками, а потом и с разведкой.
В Испанию молодой товарищ Мигель попал в конце октября 1936 года, став одним из первых военных специалистов, приехавших на помощь молодой республике из СССР. И пробыл там не три дня, а практически до конца войны, занимаясь координацией разношерстных, как по национальностям, так и по политическим взглядам, интербригад. В конце декабря 1938 года, уже после того как республиканскому правительству пришлось распустить интернациональные бригады в связи с их абсолютным нежеланием воевать, команданте (по-нашему майор) Мигель при очередной бомбардировке Барселоны получил на память от франкистов трехграммовый осколок от 24-килограммовой итальянской бомбы, застрявший у него в левом легком.
Оказалось, ранение в какой-то мере спасло его от ареста. В апреле 1938-го был расстрелян хороший приятель команданте Мигеля, командир 15-й интербригады имени Линкольна Владимир Чопич.
Но уже 25 ноября 1938 года наркомом внутренних дел стал Лаврентий Берия, и маховик репрессий, запушенный Ежовым после заговора Тухачевского, со скрипом и скрежетом стал останавливаться. Как раз за те несколько месяцев, что Михаил провел на больничной койке, Лаврентий Палыч успел почистить следственный аппарат и даже начать реабилитацию незаконно осужденных.
Поэтому сразу после выздоровления, вместо ареста и следствия, Михаила Григорьевича, тогда еще, или правильнее, уже получившего «фамилию» Федотов, пригласили работать в 5-й (иностранный) отдел Главного управления госбезопасности НКВД СССР, в 6-е (испанское) отделение.
И опять болезнь избавила Михаила если не от следствия, то уж точно от многих неприятностей. Коварный весенний воздух Москвы снова уложил команданте на больничную койку с воспалением легких. Так что об аресте своего начальника и тезки Михаила Петровича Фриновского «товарищ Федотов» узнал из газет, находясь на излечении в Московском коммунистическом военном госпитале № 393.
После выздоровления его переводят во 2-е (польское) отделение, где он и работает до начала Второй мировой войны уже под руководством Павла Михайловича Фитина. В начале октября 1939 года Михаила Григорьевича переводят на малозначимую должность в МИД, официально – по состоянию здоровья.
На самом деле он «спецтуристом» отправляется в оккупированную Германией Польшу, где занимается разработкой сети «польских антигерманских ячеек», переданных госбезопасности какой-то непонятной разведывательной структурой РККА. В ноябре 1940 года Михаила Григорьевича неожиданно вызывают в Москву.
Еще более неожиданным стало то, что сам начальник 5-го отдела ГУГБ НКВД СССР старший майор государственной безопасности Павел Михайлович Фитин назначил встречу не в здании управления, а на конспиративной квартире.
Сначала Михаила, всего несколько часов как прилетевшего в Москву и думающего еще на немецком языке, огорошили присвоением внеочередного звания – капитан государственной безопасности, затем взяли расписку о неразглашении и, наконец, дали ознакомиться с копией одного рапорта.
Суть его заключалась в том, чтобы в случае войны устроить террор среди среднего, а если получится, и высшего звена инженеров-конструкторов, работающих на оборонных предприятиях и в конструкторских бюро противника. Автор рапорта справедливо указывал, что если для подрыва станка требуется всего несколько сотен грамм взрывчатки, то для причинения значимого урона, скажем, всего одному цеху, взрывчатки понадобится уже несколько центнеров. Понятно, что такая диверсия имеет крайне низкую вероятность успеха, а вот исполнители наверняка будут уничтожены.
Неизвестный автор предлагал альтернативную схему с акцентом на массовые террористические акты против ключевых работников оборонной отрасли. Для примера брался авиамоторостроительный завод концерна «БМВ» в Мюнхене. На первом этапе предполагалось внедрение или вербовка человека, который смог бы найти узкие места в производстве. Например, инженеров или слесарей высокого разряда, отвечающих за трудоемкие процессы в изготовлении двигателей. Скажем, специалистов и простых рабочих высокой квалификации, отвечающих за изготовление камер сгорания. На втором этапе собиралась информация о месте проживания, привычках, окружении, наиболее вероятных путях передвижения по городу. И наконец, на третьем этапе предлагалось одномоментное и массовое физическое устранение инженерных кадров с привлечением любых средств, вплоть до криминала. Понятно, что до владельцев компаний и главных конструкторов добраться будет трудно, но даже германская промышленность с ее резервами высококлассных специалистов не сможет моментально реагировать на такие потери.
Комиссар затушил очередную сигарету и прикрыл глаза, вспоминая разговор.

– Что скажете, Михаил Григорьевич? – начальник Иностранного отдела чуть дернул подбородком, указывая на синеющий печатями листок машинописного текста.
– О предложении ликвидировать, – разведчик чуть не сказал немецких, но вовремя прикусил язык, – вражеских инженеров-то? Павел Михайлович, вас интересует техническая возможность это осуществить или целесо-образность?
– И то и другое.
– Хорошо. Я скажу так. Эта инициатива, бесспорно, заслуживает самого серьезного обдумывания. Возможно, самым трудным будет внедрение нашего человека на завод, а целесообразность будет зависеть от полноты сведений, которые мы от него получим. Если на самом деле найти на предприятии узкие места, то это может сработать. Чисто технически, в Польше я бы взялся провести такие акции, агентура там как раз готовилась скорее для диверсий, чем для сбора информации.
– Да, кстати, что вы думаете о самих этих польских ячейках?
– Что думаю? Больше похоже на работу армейцев, мы действуем более тонко. Работа была проведена явно в спешке, хотя как могло быть по-другому? Никто ведь не ожидал, что Польша рухнет за несколько недель.
– Один человек точно ожидал.
– Вы, Павел Михайлович, имеете в виду товарища Сталина?
– Нет. Попозже вернемся к этому вопросу. Продолжайте.
– Как я уже сказал, у них ярко выраженная диверсионная направленность. Также человек, создавший эту сеть, уделял огромное внимание секретности и локализации ущерба для организации в случае провала одного из звеньев. Каждая ячейка – три-пять человек, которые знают только друг друга; командир и только он знал код для встречи с координатором. В определенном месте, в определенное время нужно сказать пароль, а потом еще показать оговоренный ранее предмет. Часто это половинка от банкноты, вторая часть которой находится у командира группы.
– Похоже на боевую организацию эсеров.
– Это скорее не организация, а заготовка для нее. Хотя… даже не заготовка. Это мы вначале пытались привести всех, можно так сказать, к одному знаменателю.
– Объясните.
– Больше всего эти ячейки подходят для одноразовых акций. Сейчас я понял, что такими они и задумывались. Точно! А я-то голову ломал: анархисты, монархисты, социалисты – кого там только не намешано по принципу «против Германии, значит, наш». И каждому обещано то, что он хочет услышать. Одних министерских портфелей в будущем правительстве Великой Польши от моря до моря обещано под полста штук. Английский или американский паспорт, ну и конечно деньги: доллары, фунты, марки.
– Думаю, вы смогли найти и деньги, и документы.
– Смогли, но почему бы тому, кто это все создавал, не оставить нам какие-нибудь подсказки. В самом начале мы так потеряли одну группу. Студентики, сыновья людей, которые даже под оккупацией остались при деньгах и положении, играли в политику и думали, что работают на британскую разведку. Обидно.
– Можно как-то наладить с ними отношения?
– Сомневаюсь. Разошлись тогда со стрельбой, но вроде без трупов.
– Вы об этом не докладывали.
«Я что, дурной, что ли?» – подумал про себя Михаил.
– Мы тогда не разобрались в ситуации и подумали, что просто вышли на связь не с теми людьми.
– Хорошо. Сейчас это уже не актуально. Проработайте вопрос о повторном контакте, а я подниму все архивы по этому делу…

В архивах, к огорчению Михаила Григорьевича и тихому бешенству Фитина, нашлись сопроводительные записки по всем ячейкам. Только вот ознакомить с их содержанием резидента, уезжающего налаживать контакты, никто не удосужился. Официально работал «товарищ Федотов» в МИДе, переход на нелегальное положение обеспечивал немецкий ОМС Коминтерна, а бумаги пылились в спецархиве НКВД, – отвлекся от воспоминаний комиссар.

– А пока, Михаил Григорьевич, вкратце расскажите, как вы справились со всей этой анархией, которая вам досталась в польском генерал-губернаторстве?
– Я решил не менять состав ячеек и оставить их такими же автономными. Но условно я разделил все ячейки на три группы. На «Левых» – это те, кто разделяет наши идеи и считает СССР другом. «Правые» – националисты всех мастей, в голове, как правило, две мысли: «Великая Польша от можа до можа» и «Британия нам поможет». А посередине «Центр» – все остальные. Личная месть, деньги и всякое такое. С этой группой, пожалуй, сложнее всего, ждать они не умеют, да и не хотят.
– Что дало такое разделение?
– Также все ячейки разделены по направлению деятельности. Информационное обеспечение, техническое обеспечение, исполнители. Так вот, мы следим за тем, чтобы по возможности взаимодействовали группы одной идеологической направленности. То есть, например, националисты-техники занимаются обеспечением националистов-боевиков, и наоборот, если исполнители левые, то и техническое обеспечение стараемся поручать левым группам. Хотя сейчас боевые звенья, по сути, законсервированы.
– Ясно. Я читаю ваши донесения и примерно представляю ваши источники и то, чем вы занимаетесь. Есть что-то важное, что еще идет из Берлина в Москву диппочтой?
– Пожалуй, есть. Мы нащупали выходы на «Союз вооруженной борьбы», преемника «Службы победе Польши», и на помощника самого Стефана Ровецкого.
– Что ж, это большая удача. Считайте, что вы реабилитировались за провал со студентами. Значит, товарищ капитан государственной безопасности, говорите, ваша сеть сможет осуществить то, о чем говорится в этом рапорте?
Разведчик вскочил, вытягиваясь по стойке смирно.
– Сможет, товарищ старший майор!
– Хорошо, значит, для вас есть работа.
– Я готов вернуться немедленно.
– В Германию, Михаил Григорьевич, вы не вернетесь, по крайней мере, в ближайшее время. Для вас у меня есть другое задание.
– Слушаю.
– Сначала хочу задать вам вопрос. Возможно, он покажется вам немного странным, но тем не менее. Скажите, вы не заметили какого-нибудь сходства между тем, как вербовались агенты в Польше, и этим рапортом?
– Заметил, товарищ старший майор.
– Просто Павел Михайлович.
– Хорошо, Павел Михайлович. В обоих случаях я бы отметил крайнюю степень цинизма. Я понимаю, случись война, с врагом миндальничать никто не будет, но вот так, загодя планировать ликвидацию не офицеров и генералов, а простых инженеров и даже рабочих… Есть в этом что-то иезуитское. Страшный человек это планировал. В Польше так же: наплевать на мораль, главное – эффективность. Потом эти Яцеки, Юлии и даже Агнешки, – чуть дрогнул голос разведчика, – будут использованы как одноразовый инструмент. Врать, обещать заведомо невыполнимое, рядиться в чужие флаги – все дозволено. А ради какой цели? Как же солидарность трудящихся?
– Вижу, не одобряете, Михаил Григорьевич?
– Не то чтобы не одобряю, умом-то я все понимаю, а вот на душе, знаете, Павел Михайлович, осадочек. Все это даже для разведки как-то… не могу подобрать слова, – разведчик сложил перед лицом вместе три пальца, как бы пытаясь выхватить из воздуха ускользающую от него мысль. – В Испании ведь тоже, с одной стороны, грязь, кровь, смерть друзей каждый день. С франкистами дрались люто, те еще звери, гражданских убивали не задумываясь. А немцы вообще испанцев за людей не считали, даже союзников. А с другой стороны, было там и чувство свободы, и боевого братства. Вначале, я бы даже сказал, некий флёр рыцарства…
Михаил внезапно замолчал, как будто вдруг вспомнил что-то важное.
«Дворянин, прадед – герой Отечественной войны 1812 года, – размышлял старший майор, давая подчиненному время обдумать свою мысль, – гимназия, потом изучал право в Женеве, где увлекся идеями Плеханова. В 1917-м, бросив учебу, возвращается в Россию, строить новую жизнь. Активный участник Гражданской войны, завершил ее в должности начальника разведки 16-й кавалерийской дивизии 2-й Конной армии в ноябре 1921 года. Перешел на работу в ЧК, где под руководством сначала Феликса Дзержинского, а затем Менжинского проработал до 1934 года. Не сработался с Генрихом Ягодой и отправился фактически в ссылку военным атташе в Монголию. Вспомнили о нем в 36-м, когда для помощи Республиканской Испании понадобились советники со знанием хотя бы английского языка и пониманием специфики работы. Интеллектуал, идеалист».
Фитин видел показания осужденных испанцев-интернационалистов и знал, что только ранение спасло команданте Мигеля от ареста – можно сказать, искупил кровью. Оказалось, не зря. За год под его руководством разрозненные агенты, доставшиеся Фитину от Ямщика, не только не вышли из-под контроля, а образовали вполне рабочую структуру. И даже начали поставлять развединформацию о военно-промышленном потенциале польского генерал-губернаторства.
Но самое главное, что выделило теперь уже капитана ГБ среди других рассматриваемых претендентов, его способность вычислять перевербованных предателей. Дважды по каким-то совсем незначительным мелочам на грани понимания – по изменившейся мимике, по вдруг появившемуся запаху – он начинал подозревать человека в измене и проводил проверку. В обоих случаях люди оказались перевербованы германской разведкой и были вовремя ликвидированы.
И, несмотря на все вышеперечисленное, Павел Михайлович сомневался. Кандидатура, как, впрочем, и две другие, согласована с наркомом внутренних дел комиссаром государственной безопасности 1-го ранга Берией, одобрена самим товарищем Сталиным, но все равно последнее слово, по результатам собеседования, за ним, старшим майором Фитиным.
– Рыцарство закончилось очень быстро, – так же внезапно и зло продолжил капитан, – франкисты не особо и скрывали свои зверства. А вот дисциплина не появилась. Я предложил бы то же самое, если б мозгов хватило додуматься. Рапорт писал коммунист и профессионал.
– Поясните.
– Свобода в Испании закончилась анархией, армия развалилась – Республика пала. Если для того чтобы выстоять нужны жесткие меры, значит, коммунисты должны стать тверже кремня. Потребуется, я самолично задушу хоть немецкого инженера, хоть польского металлиста.
– Что ж, я рад, что не ошибся в вас, Михаил Григорьевич.
Вставая, Фитин протянул руку и, дождавшись крепкого рукопожатия, продолжил:
– Сейчас я расскажу, в чем будет заключаться ваше задание, товарищ капитан государственной безопасности.

Глава 10 
Засланный казачок и кое-что из биографии

Старший майор не поленился подойти к стальному, еще дореволюционной конструкции сейфу с полузатертой надписью «Ф. Санъ-Галли» и достать картонную папочку светло-серого цвета. Фитин аккуратно положил ее на стол, смахнул одному ему видимую пылинку, сел и только тогда посмотрел на так и замершего стоя капитана.
– Вот и ноги размял. А ты чего стоишь? Садись.
Фитин дождался, пока капитан сядет, сам сел напротив и, смотря немного сквозь Федотова, совершенно неожиданно спросил:
– Это ничего, что я к тебе на «ты»?
– Ничего страшного, Павел Михайлович.
– Правильно, – отвечая больше каким-то своим мыслям, чем реагируя на реплику, согласился товарищ старший майор.
Фитин придавил папку тяжелой ладонью, не торопясь передавать ее собеседнику.
– Тут, если справишься, внеочередное звание. Но и ошибиться тебе нельзя. За тебя я поручился перед наркомом, а он в свою очередь поручился там, – старший майор ткнул пальцем куда-то в потолок.
– Дело… на… контроле… у самого … – веско, словно вбивая сваи в судьбу капитана, выделяя каждое слово, припечатал и так охреневшего подчиненного товарищ Фитин. – В папке некоторые материалы из личного дела майора Самойлова Виктора Степановича. Это копию его рапорта Жукову ты сейчас читал. И это он же, практически в инициативном порядке, наперегонки со временем вербовал поляков на территории, уже занятой вермахтом.
– Интересный, я смот…
– Я не закончил.
– Простите, товарищ старший майор.
– Да сядь, не мельтеши. Договорились же – Павел Михайлович. Ты слышал что-нибудь об отдельной разведывательно-диверсионной бригаде Генерального штаба?
– Нет.
– Правильно, о ней мало кто слышал. Так вот, бригаду с нуля создал этот майор Самойлов. Отдельная структура, подчиняющаяся не Голикову, а напрямую Генеральному штабу.
– Ох ни хрена ж себе! Простите, товарищ старший майор.
– Меньше эмоций, капитан, они вам еще пригодятся. Соединение во многом экспериментальное. По штатам и структуре сам черт ногу сломит. Но, как бы то ни было, майор с успехом отбивал все атаки не только Голикова, но и маршала Кулика. Сейчас, со смертью маршала, ему, наверное, полегче будет. Вот теперь можешь материться и спросить меня – как?
– Как, Павел Михайлович?! И понятно Филипп Иванович, а каким тут боком артиллерист Кулик?
– Самойлов еще на Халхин-Голе сделал ставку на никому не известного комдива Жукова, сумел заинтересовать и показать потенциал своей спецроты глубинной разведки. И, как мы видим, не прогадал. Также он пользуется поддержкой Шапошникова и Мехлиса. Хотя связь с последним старается не афишировать. Это на вопрос «как?». Что касается товарища маршала, то Кулик лишь один из многих. Хотя он, пожалуй, был самым ярым недоброжелателем майора. Я так думаю, человек двадцать-тридцать, занимающих очень серьезные должности, на радостях точно бы напились, узнай, что майор отправлен в отставку.
– Но как может простой майор насолить маршалу? Хотя я помню его по Испании – Генерал Купер, храбрый командир, но характер тяжелый, мог из-за любой мелочи наорать на человека, критики не терпел.
– Ха-ха. Товарищ майор критиковать любит и прекрасно умеет это делать. Кроме бригады он занимает малозвучную, но очень интересную должность консультанта коллегии наркомата вооружений.
– Человек с двойным дном, – понимающе улыбнулся Михаил.
– С двойным ли? – отзеркалил улыбку Фитин. – Также Самойлов, как депутат Верховного Совета, входит в различные комиссии и, насколько мне известно, не стесняется пользоваться всеми вытекающими из этого статуса правами.
– И как он все успевает?
– В последнее время дела в бригаде все больше перекладывает на заместителей и, можно так выразиться, ближний круг. Там тоже в кого ни ткни – объект для разработки. Один тибетский монах чего стоит.
– Настоящий монах?
– Ха, ладно бы просто монах, а этот еще и специалист по восточной медицине и оздоровительной гимнастике, которая в Китае нераздельна с рукопашными единоборствами. Понял?
– Однако.
– Но сейчас не об этом. Во-первых, у майора есть автобус, переделанный в командный пункт и имеющий жилой отсек. Во-вторых, служебный самолет, только не спрашивай меня, как он его получил. Так что мотается по европейской части СССР как проклятый, спит в своем автобусе, иногда и за Урал залетает. Энергии у человека, как будто он напрямую к Днепрогэс подключен, авторитетов не признает, на предложения войти в положение… смотри-ка, прям стихи, реагирует крайне нервно. Понимаешь теперь, скольким он людям спокойно спать мешает?
– А что, в промышленности все так плохо?
– Не то чтобы плохо. Но майор Самойлов считает, что нам катастрофически не хватает времени. А уж лодыри и дураки всегда есть и будут.
– Товарищ майор настолько авторитетен в этом вопросе?
– Вот тут мы и подошли вплотную к твоему заданию. Бригада имеет свою базу в Пензенской области. Очень хорошо, я бы даже сказал революционно оборудованную. Самойлов вообще не стесняется внедрять новаторские методы подготовки личного состава. Кое-что мы даже перенимаем для внедрения у себя, за чем-то пока внимательно следим. Именно диверсантов (кодовое обозначение – «Росомахи») там наберется чуть больше батальона, остальное – части обеспечения. Так вот, эти «росомахи» не ходят в наряды, не несут караульную службу, вообще, можно сказать, не занимаются бытовыми проблемами, только тренируются по шестнадцать часов в день. Натаскивают их конкретно против Германии, то есть бойцы учат уставы вермахта, структуру немецких вооруженных сил, особенности несения караульной службы, знаки различия личного состава, немецкий язык. Ну и, кроме того, такие общие дисциплины, как топография, картография, ориентация с компасом и картой, маскировка, радиодело, минно-взрывное дело, экспресс-допрос в полевых условиях, навыки рукопашного боя и многое другое. Если в двух словах, учат их скрытно подобраться к цели, заминировать или захватить, если речь идет о языке, и успеть сделать ноги. По мнению наших спецов, довольно хорошая, крепкая программа. По вышесказанному есть вопросы?
– На базе есть агенты госбезопасности?
– Есть. Да майор и не скрывает программу подготовки «росомах».
– А не «росомах»?
– Правильно мыслишь, товарищ капитан. На территории базы действуют краткие курсы подготовки младших командиров. Кодовое название программы – «Медведи». Учат их чему угодно, но только не действиям в тылу врага, потом сам с ними разберешься. Захочешь, брошюрку почитаешь – столько всего наворочено, прям не бойцы РККА, а былинные чудо-богатыри должны по окончании курсов получиться. Но это тебя тоже не должно волновать. Есть третья программа.
– Слушаю, товарищ старший майор.
– «Оборотни». Диверсанты, которые будут действовать, изображая из себя немцев. Немецкая форма, документы, язык, бытовые привычки и все такое. Не зря майора называют фанатиком и параноиком даже матерые разведчики. Ввести своего человека в круг лиц, занимающихся тренировкой «оборотней», мы не смогли. По непроверенной информации, их от пятидесяти до ста человек. Инструкторами выступают то ли немецкие коммунисты, то ли вытащенные из лагерей царские жандармы. Впрочем, уже немного зная образ мыслей майора Самойлова, не удивлюсь, если там есть и те и другие. Достоверно известно, например, что немецкий язык им ставит настоящая немецкая баронесса, и не спрашивай меня, где он ее откопал. Опять же по непроверенной информации, живут «оборотни» по немецким уставам, тренируются в немецкой форме, говорят между собой только по-немецки. И даже приветствуют друг друга на немецкий манер, вскидывая руку и произнося «хайль».
– Сильно.
– Для всех, запомни, для всех твое задание состоит в сборе информации об «оборотнях». По всем документам, которых я постарался оставить минимум, это выглядит просто как межведомственные игры. Мы пытались под разными видами подводить своих людей к майору, но никто из них не преуспел. Поэтому мне пришлось разработать довольно длинную двухходовочку. Самойлов еще не знает, но на основе его бригады уже утверждено создание еще одной базы, где будут открыты курсы для рядовых красноармейцев.
Вот документы батальонного комиссара Федота Никифоровича Балакова. Сыграем втемную самого Льва Захаровича Мехлиса. Цени! Суть комбинации тебе знать не обязательно, но в итоге он должен порекомендовать тебя на должность комиссара этих самых курсов. Кто там станет начальником, пока не известно, твоя задача – проявить себя и завоевать доверие, прежде всего майора Самойлова. В феврале-марте следующего года пошлем комиссара Рашидова, это одно из доверенных лиц майора, на повышение. В идеале ты должен занять его место, к проекту «Оборотни» он, кстати, также имеет доступ. Вопросы?
– Насколько важно получить информацию по «оборотням»?
– Ни насколько. Твое задание – сам майор Самойлов. После разгрома Польши майор заявил, что немцам нужно два года для подготовки к нападению на СССР. То есть, по его мнению, напасть они должны летом следующего года. Мнение свое за это время Самойлов не поменял, да и не считает нужным особо его скрывать. По глазам вижу, что спросить хочешь. С чего какому-то майору, пусть и проявившему себя, такая честь, не лучше ли послать этого выскочку куда-нибудь на Чукотку служить.
Материалы, – Фитин снова постучал по папке пальцами, – потом посмотришь сам, а я вкратце пробегусь по ключевым моментам биографии майора. Родился он в глухой деревне в Сибири севернее Омска. До девятнадцати лет был обычным деревенским парнем, а потом жизнь его тряхнула, да так, что мало никому не покажется. В один день у него сгорела вся многочисленная семья. Бабка, отец с матерью, брат и две сестры, да еще семья отцова брата, куда они все в гости пошли. Есть версия, что подожгли батю его. Председателем тот был принципиальным, многим мешал. Но этого мы теперь уже не узнаем.
Парень чудом спасся, отец его за гармонью домой послал. А потом он чуть рассудка не лишился. По свидетельству односельчан, пятеро суток где-то в тайге пропадал и вернулся сам не свой, уже думали, не выдержали мозги-то. Но оклемался, и другой родственник по матери помог ему поступить в Омское военное училище, тогда это пехотная школа была, но не суть. Парень легко сдал экзамены на грамотность, с мандатной комиссией тоже проблем не возникло. Деревенские судачили, что сплавил его дядька, а сам в доме племяша поселился. Но Самойлов потом к родственникам пару раз приезжал и до сих пор поддерживает нормальные отношения, так что если и было что, то миром договорились. Да и что парню одному в деревне делать? Он и жену взял из соседней деревни. Перед тем как уехать, посватался, а как сам в Омске обустроился, все честь по чести свадьбу сыграли, и к себе ее забрал.
– Так он женат?
– Вдовец. Детей нет. Жена умерла от болезни в феврале этого года. Практически за неделю сгорела, один в один пока он в госпитале с обморожением лежал. М-да… судьба.
– Так он и в Зимней войне участие принимал?
– Не спеши. Его товарищи по училищу вспоминают, что Самойлов на первом курсе отличался крайней нелюдимостью. Отвечать старался «да» или «нет» или просто отмалчивался, пожимая плечами. Зато все свободное время проводил в библиотеке, просто глотая книги и газеты. Зная о том, как он потерял всю семью, парня не дергали, хотя у виска иногда крутили. На следующий год к увлечению чтением добавилось изучение немецкого и английского языков. Парень оттаял, и вдруг оказалось, что голова у него варит, да еще как варит. Представляешь, они там отлили из свинца солдатиков и переигрывали разные исторические сражения от Фермопил и до Бородино.
– Любопытно.
– Не то слово. Жаль, эта практика дальше Омска не распространилась. В общем, к концу второго года обучения Самойлов незаметно становится неформальным лидером своей роты. Он же, как мы выяснили, и оказался идейным вдохновителем коллективного письма в «Правду». Помнишь начало движения по борьбе с прогульщиками и бракоделами? Заголовок еще в «Правде» на первой полосе – «Прогульщик – значит, дезертир!»
– Боюсь, я в это время в Испании был.
– Ах да. Попали товарищи курсанты, можно сказать, прямо в цель. Их письмо вызвало большой общественный резонанс, и Лев Захарович Мехлис, он тогда как раз главным редактором «Правды» был, пригласил будущих командиров в гости. Не знаю, уж было ему на самом деле интересно или из вежливости предложил приехать курсантам, ожидая вежливый отказ, но в итоге пять человек, в том числе и Самойлов, приехали по приглашению в Москву. Тут, пожалуй, первая точка, определившая дальнейшую судьбу майора. Он рассказал Мехлису о своем видении роли особых разведывательно-диверсионных подразделений в будущей войне и, главное, смог убедить Льва Захаровича помочь ему. Так что после выпуска летом тридцать восьмого Самойлов едет не в Москву или Ленинград, а на край света, в богом забытую Читу. Там по протекции Мехлиса получает отдельную роту, которую обзывают ротой глубинной разведки и подчиняют напрямую тогдашнему командиру 57-го особого корпуса комкору Коневу. Тебя ничего тут не смущает?
– То, что Конев согласился?
– Да при чем тут Конев! Он через пару месяцев на повышение ушел. Мехлис-то к тому времени из главного редактора газеты, пусть и центрального рупора партии, пересел в кабинет начальника Главного политуправления Красной армии. Какой дурак на месте Конева стал бы артачиться в такой ситуации? Включай мозги, капитан.
– Так… А когда он разговаривал с товарищем Мехлисом?
– В октябре тысяча девятьсот тридцать седьмого.
– И вы думаете, он уже тогда планировал попасть на войну с Японией и попросил направить его в Забайкальский округ?
– А разве это не выглядит именно так?
– А мне кажется, было как раз наоборот. Это начальник ГлавПУРа подсказал зеленому лейтенанту, что в Монголии намечается заварушка. И очень вовремя, как раз времени только и осталось из Омска в Читу добраться.
– А знаешь, Михаил Григорьевич, не ошибся я в тебе. Мы почему-то эту очевидную версию и не рассматривали. Что ж, одной странностью меньше.
– Есть и другое объяснение.
– Говори.
– Я так понимаю, о том, что Япония собирается вторгнуться в Монголию, знали многие и у нас из этого секрета не делали?
– Да. Летом тридцать восьмого из ЗабВо в Монголию были передислоцированы значительные силы.
– Тогда кто мешал кому-то из наших командиров поделиться информацией со старым приятелем, совершенно случайно преподающим в Омском военном училище? А тот в свою очередь передал информацию перспективному выпускнику.
– Верно, могло быть и так. Но войны, если ты помнишь, в тридцать восьмом не случилось. Не знаю, как бы он воевал, попади из училища сразу в бой, наверное, хорошо. За год Самойлов успел сбить вполне боеспособное подразделение. Изучил театр предстоящих военных действий, не поленился даже на японской территории побывать. Наработал кое-какие тактические приемы. Ну и личный состав очень сильно подтянул. Вообще, это отличительная особенность майора – гонять подчиненных до седьмого пота. В итоге на фоне остальных частей 57-го ОК рота выделялась довольно сильно, особенно на первоначальном этапе. Выучка и дисциплина как красноармейцев, так и командиров у Фекленко, сменившего Конева, была, откровенно говоря, слабая. Еще один характерный момент: пока командовал Фекленко, Самойлов гонял своих подчиненных, но с инициативами не лез. А вот когда приехал Жуков, то оказалось, майор, тогда еще лейтенант, просто фонтанирует идеями. Никогда не угадаешь, с кем, не считая Жукова и своих замов, Самойлов больше всего общался.
– Штерн?
– Смушкевич.
– Тот самый? Заместитель Мерецкова по авиации?
– Точно. Сейчас пробивает идею, что в звене должно быть не три, а два истребителя. Летать парами он начал как раз в небе Халхин-Гола. И знаешь, что самое интересное?
– Слушаю, Павел Михайлович.
– Кое-кто из тех, кто воевал с генерал-лейтенантом Смушкевичем в Монголии, говорят, что идея эта лейтенанта Самойлова.
– Да ну. Не может быть.
– А что, может, ему Лев Захарыч подсказал? – подколол капитана Фитин.
– Пока у меня нет мнения по этому вопросу.
– Хорошо. Для иллюстрации действий роты приведу еще два самых ярких примера, и пойдем дальше. Вы там, в своем генерал-губернаторстве, вообще что знаете о боях с японцами?
– Признаться, крайне мало, Павел Михайлович.
– Значит, о разгроме у горы Баин-Цаган не слышал?
– Что-то смутно знакомое. Может, в газете читал.
– Возможно. В двух словах – наши подловили японцев, переправившихся в ночь на четвертое июля на наш берег, и как следует им всыпали. В газетах не сообщалось, что накануне из рейда вернулась группа Самойлова и притащила языка, который и рассказал о намечающемся рейде. У Жукова было меньше суток, чтобы организовать достойную встречу, но он справился. Мы потеряли более пятидесяти танков сгоревшими и примерно столько же поврежденными, но заставили япошек, бросая все, что можно и нельзя, удирать вплавь на свою территорию. Одних утонувших тогда более тысячи выловили. А всего безвозвратные потери японцев оцениваются примерно в десять тысяч.
– Серьезно.
– Да, более чем. А самый цимес знаешь в чем?! Бойцы Самойлова смогли подловить японцев потому, что были переодеты в монголок, пасущих яков. А потом взяли сопровождение японского офицера, проводившего рекогносцировку, в ножи. Профессионализм, наглость, удача – даже не знаю, что тогда им помогло. Мы тоже там сотнями вылавливали японских агентов, переодетых мирными пастухами, но им до ухищрений майора было ой как далеко. Начиная с первых чисел августа, по данным радиоразведки, японцы предпринимали большие усилия для обеспечения порядка у себя в тылу. И привлекали для этого значительные силы. Разумеется, там действовала не только рота глубинной разведки. Было создано несколько аналогичных групп из пограничников Кяхтинского погранотряда и бойцов Отдельного батальона войск НКВД. Но разведчиков Самойлова японцы оценили особо, что, впрочем, не удивительно. Со снабжением там и у них, и у нас напряженно было, а ребята, можно сказать, работали на совесть, с огоньком.
– Представляю, – улыбнулся капитан, хлопнув себя ладонью по бедру.
– А теперь следи внимательно за датами. Самойлова сдал завербованный японской разведкой еще в начале тридцатых капитан из штаба корпуса, отвечающий за координацию между всеми разведгруппами. Также он согласовывал безопасные коридоры при возвращении групп с японской территории. Особенно актуально это было как раз для Самойлова. Его люди под какими только личинами не возвращались. Десятого августа, запомни дату, группа возвращалась с раненым бойцом, и командир принял решение срезать угол и перейти линию фронта, примерно километр не доходя до согласованного места. Понадеялся, что погранцы его уже в лицо знают. Это их и спасло: капкан клацнул, но достать разведчиков смог только снайпер, пуля попала в майора на излете и, ударившись о лопатку, срикошетила вверх. Казалось бы, легко отделался, но пуля оказалась отравленной. Через несколько часов майора стало лихорадить, поднялась температура за сорок, появился отек легких. В общем, врач решил, что шансов нет. И тут приходит местный монах и обещает Самойлова вылечить. Есть, мол, поблизости монастырь, или как он там у них называется, основан аж самим Александром Македонским для своих раненых воинов.
– Не может быть! Македонский значительно южнее шел.
– Да плевать на Македонского. Второй раз сам Жуков к доктору подошел. Тот снова подтвердил, что майору в лучшем случае пара часов осталась. В общем, отдали Самойлова монахам, приставили двух бойцов, но я так понимаю, никто уже не верил, что он выкарабкается.
– Обманул, значит, судьбу?
– Обманул. Через две недели вернулся в строй. Худой как скелет, но духом не сломлен. К сожалению, тогда нормально показания снять с сопровождающих его бойцов никто не догадался.
– А сейчас?
– Оба погибли там же на Халхин-Голе в конце августа того же тридцать девятого года. Зато Самойлов обзавелся шикарной татуировкой во всю спину.
– Татуировкой?
– Да. Так что как нелегал он для нас потерян. Если верить академику Щербатскому, заведующему индо-тибетским кабинетом Института востоковедения и главному специалисту СССР по буддизму, на спине майора изображение бога Яма.
– Павел Михайлович, вы меня не разыгрываете?
– Смотри сам. – Старший майор вытащил из папки фотографию, но прежде чем передать ее капитану, зачитал написанный на обороте красными чернилами текст: – «Яма, он же Ямараджа, он же Чойджал, он же Номун-хан. В буддизме – бог смерти, властелин ада и верховный судья загробного царства. Изображается синим цветом. Имеет рогатую бычью голову с тремя глазами, проницающими в прошлое, настоящее и будущее. На нем – ожерелье из черепов, в руках жезл, увенчанный черепом, аркан для ловли душ, меч и драгоценный талисман, указывающий на его власть над подземными сокровищами». На, полюбуйся.
Разглядывая протянутую фотографию, капитан невольно поежился. Иметь такую страхолюдину на спине, как говорится, и врагу не пожелаешь.
– А откуда фото?
– Так Самойлов сам попросил сделать; или, думаешь, ему было не интересно?
– А как он отреагировал… на это?
– Спокойно. Крепко запомни, Михаил: образование у майора официально три класса да военное училище, но он очень начитанный и эрудированный человек. Очень быстро схватывает новую для себя информацию. Нельзя его недооценивать. Он решил, что на спине у него одно из воплощений богини Кали. Учитывая, что у этих буддистов без бутылки ни черта не разберешься, можно сказать, угадал. Теперь смотри, одиннадцатого числа его отправляют в монастырь. Кстати, сам он говорит, что плохо помнит, как его лечили, все время спал. Вроде поили какими-то отварами, дымом окуривали, да еще кололи специальными иголками во все места. Двадцать четвертого числа он возвращается в строй, правда, в тыл к японцам уже до конца конфликта не ходил. А двадцать восьмого августа, когда еще идут бои по уничтожению окруженной японской группировки, Жуков находит время поделиться с Ворошиловым своими опасениями по поводу ближайшего нападения Германии на Польшу. Ворошилов ему, конечно, указал: занимайтесь своими делами не лезьте в политику. Но похоже, внутренний червячок наркома грыз, и он чуть ли не в качестве курьеза тридцать первого августа доложил Сталину: «Вот по мнению комкора Жукова, который в далекой Монголии бьет японских оккупантов, завтра Германия нападет на Польшу».
– Я так понимаю, на следующий день курьезом это быть перестало, – сказал капитан, одновременно стараясь казаться спокойным. Осознание того, что так копаться в прошлом самого знаменитого на данный момент генерала армии можно только с ведома одного человека, давило на разум гранитной плитой. Только сейчас начал он проникаться пониманием того, сколь титанические силы пришли в движение из-за этого майора.
– Перестало. Нарком с подачи товарища Сталина поинтересовался у Жукова, как он видит развитие событий. Жуков ответил, что Польша серьезное сопротивление оказать вермахту не сможет из-за качественного отставания в авиации и танках. Хорошо, если польские вооруженные силы продержатся пару месяцев. Пятого сентября Ворошилов докладывает товарищу Сталину, что польское правительство и армия как организованная сила просуществуют в лучшем случае еще две-три недели, и подчеркивает: Борис Михайлович Шапошников и комкор Жуков разделяют его мнение.
– А Самойлов?
– При чем тут майор, хочешь спросить? Ну, сначала про вторую операцию. Тридцать первого августа группа Самойлова под командованием младшего лейтенанта Казаряна устроила танковую засаду на пути возможного отхода недобитых японцев. Четыре танка «Ха-Го» и один «Чи-Ха» подпустили японцев вплотную и открыли ураганный огонь по штабной колонне. К сожалению, парни увлеклись, вернуться из рейда смог только один экипаж. За уничтожение командующего 6-й императорской армии генерал-полковника Огиссу Риппо Рюхея младший лейтенант Казарян Армен Гегамович удостоен звания Героя Советского Союза… посмертно.
– Большие потери были в роте?
– Большие. Но не это главное. Главное, Жуков никогда особо не скрывал, что именно Самойлов обратил внимание на проблемы польских вооруженных сил. Что заставило Георгия Константиновича самостоятельно все перепроверить и прийти к выводу о быстром и неизбежном разгроме Польши.
– Ничего удивительного, что Жукова так ценят. Проводить крупную операцию на окружение и находить время на анализ вероятной войны на другом конце света – это что-то невероятное. Полагаю, его прогноз оказался самым точным?
– А Самойлов тебя, значит, не удивляет?
– Что мог знать какой-то лейтенант! Если он и подал какую-то идею командующему Первой армейской группы, то сам, скорее всего, даже не понял ее ценность.
– Почитаешь, в папке есть более подробные материалы по этому вопросу, там будет ясно, понял лейтенант или не понял. Но, как бы то ни было, Жукова назначают представителем Генштаба и поручают координировать действия Полоцкой и Шепетовской групп.
– Каких групп?
– Полоцкая группа состояла из войск Белорусского особого военного округа и действовала в направлении Вильно. Шепетовская – это войска КОВО, и действовали они в направлении Ровно. Что тебе нужно знать, так это то, что восьмого сентября роту глубинной разведки в авральном порядке грузят в эшелоны и отправляют на запад, на границу с Польшей. Можно сказать, впопыхах Самойлову дали старлея и Героя, и уже семнадцатого вместе с войсками Белорусского округа рота вступила на территорию Польши. Как ты понимаешь, под поляков рядиться гораздо проще, чем под японцев, так что они относительно легко подавляли очаги сопротивления. К тому же без связи с вышестоящими штабами и общей неразберихой инициативу проявляли в основном лейтенанты да капитаны. Полковники да генералы предпочли самоустраниться от командования. Надо тебе сказать, Самойлов пшеков, мягко говоря, недолюбливает, проблемы с польскими офицерами он предпочитал решать радикально, не обременяя себя пленными. В общем, после того как наши вышли на линию соприкосновения с немцами, рота чем только не занималась. Формально она была подчинена координационной группе Генштаба, то есть непосредственно Жукову. Но Самойлов не отказывался от любой работы, когда просили посодействовать. Доразведка, комендантские функции, патрулирование, зачистка разного рода банд, в том числе дезертиров. Дислоцировались они в Бресте и, особо никому не мешая и не отказывая в содействии тем, кто просит, занимались своими делами.
Фитин замолчал и с застывшей в глазах хитринкой посмотрел на своего подчиненного.
– То есть они, маскируясь помощью другим, занимались вербовкой агентуры? Стоп, а зачем? Ведь территория нам и так отходила.
Старший майор чуть качнул головой, как бы досадуя на недогадливость капитана.
– Так… так… Он что, вербовал агентов в немецкой зоне?!
– Не только. В Москве у ответственных товарищей, говорят, волосы дыбом встали, когда до них дошла информация. Представляешь, у нас переговоры с Германией на высшем уровне, а он, переодевшись немецким офицером, в немецкой зоне оккупации шалит. Был, оказывается, у НКВД свой человек в окружении Самойлова. Вот он каким-то образом смог выяснить, что падеж среди немецких офицеров случился. То один с лестницы упадет и шею сломает, то другой в луже пьяный захлебнется. Третьего грабители насмерть жизни лишат. И все ушедшие в лучший мир как на подбор толковые офицеры с наградами и большим боевым опытом. Преимущественно из люфтваффе, кстати. Как уж он это сумел распутать, я не знаю, но в Москву доложил.
– Они что… их того? Совсем? На оккупированной немцами территории? Разве это возможно?
– Да, того. Совсем. Что ты хочешь, бардак – штука универсальная. Если помнишь, стычки только в начале октября закончились, а потом еще границу с неделю утрясали. Мы вот им Сувалки отдали, они от Львова отошли. Вот все это время Самойлов с наиболее доверенными бойцами по немецкой зоне и шастал, а потом опера из Москвы прилетели. Экстренно.
Фитин с непонятной интонацией хмыкнул.
– Я тебе говорил, капитан, что майор Самойлов – параноик?
– Говорили, товарищ старший майор!
– Я тебе еще раз скажу. Не забывай об этом ни на миг. Специалисты утверждают, что Самойлов знает по крайней мере о некоторых агентах НКВД, внедренных в его бригаду, и особо не переживает по этому поводу. Но человек, передавший информацию о художествах майора в Москву, вскоре подорвался на самодельном взрывном устройстве. Расследование показало, что это сделала одна из банд польских националистов. Что ж, как говорится, на войне иногда стреляют, дело закрыто, к майору никаких вопросов ни у кого не возникло.
– Но у вас, Павел Михайлович, тем не менее есть сомнения.
– Да. Все самодельные, да и не самодельные мины можно условно разделить на два типа. Первый – это взрывные устройства, как правило на основе фугасных боеприпасов, или противотанковые мины. Заряд – несколько килограммов тола. Человека подрыв такого заряда разнесет в клочья. Второй тип мин, независимо от способа производства, направлен на повреждение нижних конечностей наступившего. Как правило, взрывчатки хватает оторвать стопу и повредить вторую ногу, типа нашей мины ПМД-6, в которой тротила всего двести граммов. Понятна моя мысль?
– Да, понятна. Если уж фугасом, то накрыть целое отделение, а одному и оторванной ступни хватит.
– Так вот, агенту оторвало ноги практически полностью, ну и… хозяйство.
– Могло быть и случайно – кто там этих поляков взрывному делу учил?
– Может, и так, но ты все равно будь предельно осторожен. А то опера московские тоже думали, что на рядовое задержание едут.
– А разве не так?
– Тут дело в психологии. Милиционер или сотрудник госбезопасности всегда охотник, а преступник – всегда дичь, даже если он пока всего лишь подозреваемый. Конечно, даже заяц, если его в угол зажать, будет огрызаться, так же и бандиты могут и убить, и ранить, но цель у них всегда одна – скрыться. Согласен?
– Разумеется.
– Вот и товарищи из Москвы так думали. Только ехали они на задержание, а приехали на войну. Ну и форс столичный их подвел.
– Как это?
– Как? А просто. Приди они хоть в штаб фронта, хоть к Жукову, предъяви полномочия, и никуда Самойлов бы не делся, козырнул и отправился бы в Москву, а там за такие художества и под трибунал. А эти «лучшие московские спецы», – выделил интонацией свое пренебрежение Фитин, – решили местным класс показать. Двенадцать лбов прилетело, надумали одновременно провести жесткое задержание Самойлова и еще троих его бойцов. А что? Где они появятся – известно, фото есть, по три опера на одного человека. Что им может эта пехота противопоставить? Долбодятлы! Это, кстати, слово из лексикона майора.
У Самойлова был коридор на границе, переходили в цивильном, переодевались в немецкую форму и расходились, чтобы в условленное время встретиться снова. Опять переодевались, переходили границу и уже в безопасном месте переодевались в свою форму. На заметку: агентов, где они переодевались, ни на нашей стороне, ни на немецкой он так НКВД и не передал. В общем, парни, сами натасканные как диверсанты и привыкшие головой на триста шестьдесят градусов крутить, москвичей срисовали на раз. Те почему-то решили, что, сняв форму, они на фоне местных жителей совсем не выделяются. Ну и пошли следом, как им казалось, незаметно, каждый за своим объектом. Дальше все прошло по одному сценарию и даже без мордобоя. «Лежать! Мордой в пол! В пол, я сказал! Кто ты? Опер из самой Москвы?! Кого ты лечишь? Документы, говоришь, есть? А ты в курсе, что мы в Брест-Литовске? Тут за деньги можно достать если не всё, то очень многое. Я те сам через десять минут принесу какие хочешь документы. Шагай в комендатуру, там разберемся, опер ты или шпион немецкий».
– Не понял, Павел Михайлович.
– А что тут непонятного. Пока самойловские всем помогали, их там каждая собака в лицо и по походке запомнила. Заметили слежку, незаметно подали сигнал патрулю. Комедачи москвичей мордой в пол и уложили. И так во всех четырех случаях, как под копирку. А бойцы майора еще и проследили, чтоб их на месте не отпустили, а поместили под замок и связь не давали. Хитрая сволочь. Ты понял вообще, что он сделал?
– Не совсем.
– Он не просто этих дятлов на посмешище выставил. Самойлов все так обставил, что о том, как они лажанулись (еще одно майорское словечко), узнало и командование наших войск в Польше, и вся верхушка НКВД.
– А зачем ему это?
– Обратил на себя внимание на самом верху и показал свой потенциал. Из Москвы это выглядело так, что его четыре бойца двенадцать обученных спецов взяли. Решали бы с ним в обычном порядке, точно бы дело трибуналом кончилось, а так его сам товарищ Берия принял. Принял и выслушал.
– И?
– Вот тебе и «и». Я не знаю и не буду говорить, кто и на каком уровне решал вопрос по старлею Самойлову, только роту развернули в батальон и отправили тренироваться в Карелию. Где две роты из трех в пожарном порядке стали осваивать лыжи и тактику боевых действий в лесистой местности. Угадаешь, чем третья рота занималась?
– Думаю, учились какому-нибудь вредительству.
– Хм. Можно и так сказать. Третью роту обозвали инженерно-штурмовой и заставили брать доты, образующие УР. Хорошо. По глазам вижу, не понимаешь. Сейчас… Погоди… Сейчас я справочку достану. Так вот, на линию Маннергейма части 7-й армии вышли шестого декабря, до двенадцатого декабря они смогли только прогрызть полосу обеспечения и выйти к переднему краю главной полосы обороны. Дальнейшие атаки к успеху не привели. За весь тридцать девятый год и январь сорокового 7-я армия финские укрепления так и не прорвала. На первое февраля уже было запланировано начало нового прорыва с нанесением массированного артиллерийского удара по выявленным огневым точкам. Предполагалось, что за четыре-шесть дней финские доты сосредоточенным артогнем будут уничтожены, и 7-я армия прейдет в наступление. Всего за это время планировалось израсходовать порядка ста тысяч снарядов калибра 152 миллиметра и более.
– Охренеть!
– Точно. Также командование начало отбирать среди красноармейцев бойцов с высшим и незаконченным высшим строительным образованием для формирования саперно-штурмовых групп.
– А как же инженерная рота Самойлова?
– Рота Самойлова… А третью роту Самойлова привлекли только в середине января, когда командующим Северо-Западным фронтом уже был Тимошенко. Но Семен Константинович по каким-то своим соображениям хотел обойтись силами фронта, а батальон был подчинен Генштабу. Самойлову, который, как ты помнишь, в это время в госпитале лежал с обморожением, пришлось жаловаться Шапошникову. А так как Ворошилов был в опале, как раз из-за неудач на финских фронтах, Борис Михайлович обратился напрямую к товарищу Сталину. И уже тот выразил Тимошенко свое удивление: рота несколько месяцев готовилась именно УРы взламывать, а вы губу воротите. Вот так один из замов Самойлова получил Героя за доты, а Семен Константинович с тех пор майора недолюбливает. В общем, без артогня, конечно, не обошлось, но, думаю, сколько-то эшелонов с боеприпасами Самойлов Советскому Союзу сберег.
– Ну не мог этот ваш майор все это предугадать. Не верю! Сказано ему было готовить лыжников и саперов-подрывников, он и готовил. Ясно же, что они на любой войне пригодятся.
– Уверен? А хотя… нравится мне твой скепсис, капитан. Давай-ка ничего я тебе больше говорить не буду, сам прочитаешь и составишь свое непредвзятое мнение. А то смотри, что получается: попросился Самойлов в Монголию – война в Монголии. Попросился в Польшу – и там война. Поехал в Карелию – и опять поблизости война. Я тут каких только версий, объясняющих его способности предугадывать события, не наслушался, вплоть до самых фантастических. И мне, если честно, все равно, как у английского фантаста Уэллса, он на машине времени приехал или, как в «Аэлите», с Марса прилетел, да пусть хоть сам Ям ему со спины ворожит. Главное, чтобы нам это на пользу шло. Сам Самойлов, кстати, говорит, что у него просто такая способность, наподобие абсолютного слуха у музыканта. Он, видишь ли, представляет себе картину будущей войны. Или область применения новой техники. Интуиция, помноженная на кругозор. Я тебе уже говорил, он на самом деле очень много читает и, главное, очень быстро усваивает информацию.
– По-моему, у некоторых товарищей просто очень богатое воображение.
– Вся эта мистика… Тьфу… Растереть и выбросить. Сейчас два наиглавнейших вопроса стоят перед Советским Союзом. То, что война с Германией неизбежна, все понимают. Но первый вопрос: когда?! Самойлов считает, что летом следующего года, даже точнее – июнь-июль. И на самых верхах находят основания к мнению майора прислушаться. А там люди не дурнее нас сидят. Никто не говорит, что его слово равно, скажем, слову того же Семена Константиновича Тимошенко. Но! Ты, папочку когда прочитаешь, поймешь, он и в конструировании техники отметился, и в энергетике, даже для сельского хозяйства у него рацпредложения есть. Академики и профессора с ним переписываются и совета спросить зазорным не считают, наукой заняться предлагают.
– То, что человек он одаренный, я уже понял, Павел Михайлович. Да одна только моя польская сеть говорит о том, что он уникум.
– Второй вопрос. Не менее, а может быть, и более важный. С кем мы будем воевать? Только с Германией? Или с Германией и Японией? Или с Германией, Японией и Англией? А если с Англией, то и с Америкой вопрос остается открытым. Понимаешь?!
– Да, товарищ старший майор!
– Хорошо, что понимаешь. Тяжело на два, а то и три фронта воевать-то будет. Очень непростая сейчас обстановка в мире. Возможны любые комбинации, любые союзы. Советское правительство и лично товарищ Сталин все делают, чтобы не дать буржуям единым фронтом сплотиться. Именно для усиления противоречий между Британией и Германией мы ушли из Петсамо и согласились на то, чтобы рудники перешли под управление немецкого химического гиганта «И. Г. Фарбениндустри». Это чтобы ты понимал, на какие тактические уступки нам приходится идти.
– А что за рудники?
– Никель! Одно из самых больших месторождений в мире, и пришлось отдать его врагу. Надеюсь только, лет пять они провозятся, налаживая нормальное производство. Понимаешь, в случае переговоров Британия обязательно выставит условием возврат рудников бывшим владельцам, то есть английской компании «Монд Никл Ко», но никель Германии необходим как воздух, и немцы рудники ни за что не отдадут.
– Вероятность того, что англичане договорятся с Гитлером, так высока?
– Это же англичане. Теперь по Самойлову. Твоя задача – сделать все, чтобы узнать, работает ли он в первую очередь на Японию, Германию или Британию, и во вторую – на всех остальных. Если мы уберем войска из Забайкалья, это может спровоцировать Японию на нападение. Если летом следующего года начнем мобилизационные мероприятия в европейской части страны, это может подтолкнуть Гитлера на союз с британцами. Понимаешь теперь, какие тут ставки?
– Миллионы жизней!
– Да! Если не само существование СССР.
– А есть основания подозревать Самойлова?
– Конечно нет! Есть две странности. Эта татуировка буддийского бога и утверждение одного профессора лингвистики, что в речи майора проскальзывает финно-угорский, а точнее мордовский говор. А взяться ему неоткуда.
– Может быть, учился с кем-то из мордвы? Или в Зимнюю нахватался?
– Был у него один комвзвода на Халхин-Голе мордвин. Ну так кого там только не было, а говор мордовский. В общем, теперь это твоя задача. Готовься. Несколько месяцев послужишь политруком в 9-й горнострелковой дивизии, чтобы в роль войти. Дивизия заслуженная, боевая, дислоцируется в Грузии. А где-то в начале года подведем тебя к майору. В экстренной ситуации сможешь задействовать сотрудника особого отдела. Он не будет знать, кто ты, но будет знать, что переходит в подчинение человека, назвавшего пароль.
– Ясно.
– Раз ясно, исполняй, капитан. Даю четыре часа, чтоб изучить документы. И если у тебя появится хоть малейшее сомнение, ты знаешь, что делать.

Глава 11 
Супермены или куксики?

Испанец незаметно вздохнул, отгоняя воспоминания. Тогда, после прочтения предоставленных начальником 5-го отдела документов, скепсиса у него поубавилось. Если верить бумаге, майор действительно был уникум. То, что он называл срок возможной агрессии Германии, это еще куда ни шло. Между прочим, весьма аргументированно доказывал, что не нужно привязывать эту дату к разгрому Англии. Но майор также поэтапно расписывал тактику первого удара вермахта, настаивая на том, что Германия сразу, без эскалации конфликта и политических требований, бросит в бой все наличные силы, сосредоточенные к тому времени на границе СССР. Война начнется с массированного авиаудара по нашим аэродромам, с танковых клиньев и глубоких операций на окружение. Ссылался при этом майор на труды советского военного теоретика Владимира Кириаковича Триандафиллова и его работу 1926 года «Характер операций современных армий».
Сбылись предсказания майора о добровольном присоединении к СССР Прибалтики, об оккупации Германией Норвегии. Пока по его сценарию развиваются события в небе над Британией. Происходили и другие, более мелкие по масштабу события, о которых Самойлов как будто знал заранее. Например, из документов капитан с удивлением узнал, что майор еще в 1939-м называл Черчилля политиком, которого британцы неизбежно сделают премьер-министром. Была в папке и аналитическая записка МИДа, в которой говорилось, что даже если Чемберлен уйдет в отставку, его место займет Эдуард Вуд, виконт Галифакс.
Уже по одному этому факту, принимай решение он, устроил бы майору Самойлову самую тщательную проверку. И обеспечил охрану.
Еще больше внимания Самойлов уделял Красной армии, в особенности таким направлениям, как связь и радиофикация, авиация и противовоздушная оборона. Но критиковать корабельное зенитное орудие 21-К, истребители И-15 или отключаемые пилотами рации РСИ-3 было слишком мелко для майора. В его рапортах больше всего критике подвергалась сама структура ВВС КА и абсолютно «зачаточная» система ВНОС.
Впрочем, доставалось и всем остальным. Например, Самойлову категорически не нравилось положение вещей, при котором в танковых… Да ему практически ничего не нравилось в танковых войсках. Не нравились пулеметные танки Т-26, не нравилось отсутствие гаубиц и нормальной мотопехоты, не нравилась сборная солянка, когда в одной дивизии можно встретить целый «зоопарк», начиная от танкеток и заканчивая многобашенными монстрами Т-28. Вообще, майор был ярым сторонником идеи «один танк – одна башня» и не признавал в этом вопросе ничьих «авторитетных» мнений.
А его злая статья «Дайте бубен», напечатанная в «Красной звезде», вообще произвела эффект разорвавшейся бомбы. Майор в пух и прах разнес систему воздушного наблюдения, оповещения, связи. Наблюдаем на глазок, оповещаем тряпочкой, связываемся, как бог на душу пошлет. Оснастите посты ВНОС бубнами, тогда они хоть звуковым кодом смогут сигнал пролетающим самолетам подать, все равно эффективнее, чем сейчас, будет, писал Самойлов.
Но по-настоящему в тупик капитана госбезопасности ставила история с пенициллином. Хотя официально препарат, называемый «Панацея», только проходит клинические испытания, капитан смог ознакомиться с отчетом комиссии, возглавляемой профессором Ермольевой. Да, были у пенициллина и побочные эффекты, была выявлена аллергическая реакция на препарат. В том числе у одного из 1327 подопытных случился анафилактический шок. Но этот антибиотик помогал при любых болезнях, вызванных бактериями. Михаилу, провоевавшему всю Гражданскую, не нужно было объяснять, что такое заражение крови и гангрена. Для него было совершенно очевидно, что лекарство, останавливающее воспаление при любых проникающих ранениях, это если и не панацея, то открытие, как минимум равное по значению открытию вакцины от оспы.
Испанцу особенно понравилась история болезни одного одесского милиционера. После ранения в голень у сотрудника правоохранительных органов развился сепсис, и ему пришлось ампутировать ногу; к сожалению, воспалительный процесс продолжался, и остановить его было невозможно… раньше. Уже на шестой день применения «Панацеи» состояние милиционера значительно улучшилось, а посевы крови стали стерильными. А самое смешное, что заодно любвеобильному товарищу вылечили сифилис.
Вот и мучился товарищ комиссар неразрешимой дилеммой. Враг бы никогда не стал способствовать появлению такого лекарства у СССР. С другой стороны, товарищ капитан провел свое маленькое расследование и категорически не верил, что человек без медицинского образования по какой-то журнальной статье десятилетней давности смог предугадать свойства пенициллина.
Мог майор запугать или чем-то подкупить доктора? Мог. Сделал он это? Далеко не факт. Чтобы разобраться, Михаилу просто необходимы личные впечатления.
И вот первая встреча состоялась. Пока можно сказать только то, что Командир (будем называть его как все) – уверенный в своей правоте, привыкший командовать человек. Что ж, ожидаемо, теперь нужно произвести на него хорошее впечатление.
А вот интересно, Макаров пытался понять, в чье подчинение он переходит по кодовой фразе? И что в итоге решил? Вычислил меня? А сам не имеет ли второго дна? Например, ликвидировать одного слишком много знающего политработника в случае каких-то чрезвычайных обстоятельств.
Так, перестать думать об этом! Я – батальонный комиссар Балаков Федот Никифорович. Испанец медленно вдохнул и так же медленно, по капле, выдохнул, и, чтобы настроиться на нужный лад, решил прокрутить в голове другой интересный разговор.
Тогда они вдвоем с Барсом возвращались с Запрудненского стекольного завода. Разговор с руководством прошел успешно, директор согласился взять шефство над их частью, прозрачно намекнул на нехватку строительной техники для расширения подсобного хозяйства и был совершенно очарован приемами ножевого боя. Капитан Октябрьский был в хорошем расположении духа и даже насвистывал какой-то несложный мотивчик, так что время прояснить один из непонятных для комиссара моментов было самое подходящее.
– Андрей, все хочу спросить тебя об этих ваших «медведях».
– А что с ними не так?
– С ними-то как раз все так. Это я старый стал, понять не могу, к чему вы их готовите. Уж больно мне программа сложной кажется, да и нагрузки. С непривычки-то как они такое только выдерживают?
– Брошюрку читал, Федот?
– Читал, да и парни успели рассказать немного.
– По диагонали, значит, читал, товарищ комиссар. И написано там не все.
– Вот и разъясни мне, чтобы я свое место и свою задачу правильно понимал. Если не на диверсантов учите, то на кого? И для чего?
– Ну, попробую. Когда-то и мне Командир растолковывал, почему и для чего мы будем делать так, а не иначе. Первое. Многие товарищи почему-то подсознательно ставят знак равенства между нашими курсантами и новобранцами. Но у нас же сержантские курсы. Сержантские! И кадровые! Отбор идет еще на стадии заявки. Наши слушатели не из тыловых служб и даже не спецы, всякие там командиры орудий или минометов, а именно взводные пехоты. Соль земли. Также особо оговаривается, что прислать должны физически крепких, спортивных парней, желательно имеющих боевой опыт. То есть они, когда приехали, уже были элитой РККА. Отсюда у нас столько бойцов с боевыми наградами и спортсменов, особенно во втором наборе. Даже призеры всесоюзных соревнований есть.
– Думаешь, вам лучших из лучших так взяли и прислали?
– Не самых-самых, конечно, но одних из. Потом у нас отсев по личным делам и два испытания. Сначала на психологическую устойчивость, а затем, довольно жесткое, на силу воли, на физические кондиции и даже немного на удачу.
– Это да, солдату без удачи нельзя. Казак успел рассказать, так что я про ваш ночной марш-бросок наслышан и впечатлен. Не слишком ли бесчеловечно?
Барс, с которого разом слетела вся веселость, тяжело посмотрел на Федота. Тот, не ожидая такого взгляда от весельчака капитана, похолодел, не без труда сохраняя безмятежное выражение лица.
Барс оскалился, и сразу стало ясно, что это хищник, а не домашний питомец.
«Ну вот, а то ведь изображал рубаху-парня на ярмарке, оторви и выбрось», – с каким-то даже удовлетворением подумал капитан безопасности.
– Война близко, комиссар. Население СССР – сто девяносто пять миллионов человек, армия у нас сейчас приближается к пяти миллионам. То есть каждый боец, включая все тыловые службы, защищает примерно сорок человек гражданских. Стариков, женщин, детей, да и просто других мужчин, занятых на производстве. Вот такая простая арифметика, комиссар. Если не ты убил немца, а немец тебя, то, считай, сорок человек перед фашистами беззащитны оказались. Ограбят сначала, само собой, скот, зерно, молодых рабов в Германию вывезут. Жену и дочку изнасилуют, а стариков да старух заживо сожгут, какой с них прок. Вот и вся твоя задача, Федот Никифорович, до бойцов эту простую истину донести. И я это не для красного словца тебя пугаю: по фашистским понятиям мы недочеловеки, низшая раса. Немцы даже слово специальное придумали – «унтерменши».
– Эк ты повернул, товарищ капитан. А как же «малой кровью, могучим ударом»? На чужой территории ведь воевать будем.
– На Германию сейчас, почитай, вся Европа работает – танки, авиация, флот. Сколько мы с финнами провозились! А их вроде как всего порядка четырехсот тысяч было отмобилизовано. Думаю, фашисты против нас раз в десять больше выставят. А опыта боевого, как ни крути, у них поболее нашего: Польша, Франция с Британией и всякого другого, менее масштабом, хватает. Ты ведь, Федот Никифорович, человек не молодой, бывалый. Уверен, что так оно и будет, как в песне поется? На самом деле веришь в легкий поход боевой?
– А как же немецкий пролетариат?
– А если ты веришь в немецкий пролетариат, то какого хрена, как Командир говорит, ты тут пайку жрешь? Демобилизуйся и пи… шагай на завод работать.
– Да согласен я с тобой, Андрей, не кипятись. Я всю Гражданскую прошел, видел, что белые с народом творили и как интервенты всех мастей издевались, так что меня агитировать не надо. Просто хотел для себя четко уяснить вашу позицию по данному вопросу. Но вот про то, что один солдат сорок человек защищает, это ты хорошо сказал, это я запомню и буду в своих разговорах с бойцами использовать, если не возражаешь.
– Да за ради бога, товарищ комиссар, – усмехнулся Барс, снова становясь этаким свойским парнем.
– Значит, с этим разобрались. А что по поводу целой прорвы дисциплин, которые они изучают?
– Ну, большинство пунктов программы обучения – это ознакомительные занятия. Одно занятие, как стрелять по самолету, одно, как управлять танком, одно на ознакомление с пушкой. И всякое такое, что теоретически может пригодиться, но вероятность этого невысока. Далее, навыки, которые пригодятся почти наверняка, хоть и не обязательные для командира отделения. Все они научатся водить полуторку, обращаться с пулеметом и снайперской винтовкой, основам минно-взрывного дела и базовым навыкам психологии и немецкого языка.
– Вот! Хотя бы это усвоить сколько времени надо!
– Немало, но и не так уж и много. У нас, опять же напоминаю, кадровые унтера, их ни строевой учить не надо, ни уставы изучать, ни как лошадей обихаживать. Со многим они уже сталкивались раньше. Практически все знают пулемет. «Дегтярь» лучше, «максим» похуже, так как машинка посложнее. С рациями, правда, мало кто сталкивался.
– А я про что!
– Федот, у нас на отделение из восьми-девяти человек более десяти инструкторов. Причем три из них закреплены за отделением постоянно и только что не спят вместе. У нас курсанты не стирают, не гладят, живут на всем готовом. В наряды и в караул не ходят, только впахивают от рассвета до отбоя. И поверь мне, товарищ комиссар, сачковать им никто не даст, все на пределе.
– Допустим. Тогда у меня два вопроса. Первый: на что вы тогда тратите время? На рукопашный бой, которым мне уже все уши прожужжали, или на что? И второй: это работает, пока у вас сто человек курсантов, а будет тысяча?
– Серьезный вопрос.
– Два.
– На самом деле один. Командир был категорически против, чтоб вам, товарищ батальонный комиссар, давали полный доступ к информации по бригаде. Я, если честно, тоже против. Но нам не оставили выбора, и, как я понял, за вас поручился лично сам товарищ Мехлис.
– Я не просил для себя особых условий, товарищ капитан.
– Тем не менее вы их получили. Я это, Федот Никифорович, не с целью вас обвинить или упрекнуть говорю. Просто чтоб ты знал: мы были против. Но если там наверху считают, что тебе нужно все это знать, так тому и быть, чинить препятствий я не собираюсь. Краткие курсы усовершенствования сержантского состава. ККУСС, или, по-простому, «Кусь». Для чего они вообще созданы и зачем нужны?..
Барс замолчал, выдерживая драматическую паузу.
– Отвлечение! Обучение! Выживание!
– Что ж, рассказывай, товарищ капитан, что это за звери такие. А то ты меня кругами водишь, а до сути никак не дойдем.
– Отвлечение. Ну это просто. Курсы придумали, чтобы замаскировать бригаду. В документах она практически нигде не упоминается. Но вот, так сказать, что делать в физическом плане? Под Пензой есть военная база, к ней подведено электричество, дорога есть. Ее прекрасно видно с воздуха. Вот никакой разведывательно-диверсионной бригады там нет, а есть ККУСС. Так что даже если бы наши курсанты весь срок сапогами плац трамбовали или, скажем, подснежники в зимнем лесу искали, то все равно свою главную задачу они бы уже выполнили.
– Понятно. Что ж, хитро. Обучение?!
– Ну, тут тоже все просто. У нас как в школе, где каждому ученику преподают и физику, и математику, и географию с химией. Понятно, что знание, как решать интегралы или из чего можно сделать кислоту, большинству в жизни не пригодится. Но у нас каждый год выпускается более миллиона человек, и даже если один процент из них захочет связать свою жизнь, скажем, с химией… Это у нас будет десять тысяч химиков.
– Так, а если, значит, ста курсантам дать основы боевых дисциплин, то по окончании курсов получим, скажем, одного хорошего снайпера, одного подрывника, одного рукопашника. Правильно?
– Ну, хорошего за пару месяцев не сделаешь, но мысль верная. Бойцы, делающие успехи в каких-то направлениях, начинают заниматься по углубленной программе. И если из прошлого набора пятерых таких бойцов мы просто оставили у себя, то сейчас по инициативе самого товарища Жукова рассматривается возможность сделать из самых достойных наших курсантов инструкторов. Представляешь разницу? Приехать в свою часть инструктором Генштаба и уже самому отбирать бойцов с задатками.
– Разницу-то представляю. А вот как это будет работать, что-то смутно.
– Ну, Командир разберется. У них с Георгием Константиновичем есть шикарная идея на этот счет.
– И почему я не удивлен, – пробормотал про себя Испанец.
– Ну, в общем, вынужден признать: тысячу под Пензой мы даже разместить сможем с трудом, соответственно, и качество обучения упадет. Думаю, это понимает и командование, недаром мы сейчас с тобой, Федот Никифорович, новую базу строим. Вот ее главная функция, как я понимаю, как раз обучение и поиск талантов, как Командир говорит.
– Ясно, значит, с этим разобрались. Осталось выживание.
– Выживание… Базовый инстинкт. Согласен, Федот Никифорович?
– Согласен, Андрей.
– Так вот, два навыка, которым мы их тут по-настоящему учим, – бегать и копать.
– Не понял!
– Ну а чего ж непонятного? Они ж пехота. От бомбежки или от артобстрела ни навыки рукопашного боя, ни меткая стрельба не спасут. Только лопата. Ну а ноги вообще самая важная часть солдата. Вот мы их и готовим к тому, чтобы после пешего марша любой сложности у них сил хватило вступить в бой. Учим и как правильно дышать, как груз распределять и закреплять, как воду правильно пить.
– А что, можно неправильно воду выпить? – усмехнулся комиссар.
– Можно, – отрезал Барс, не приняв шутливого тона, – еще как можно.
– Расскажешь?
– Давай в другой раз. А то никогда этот разговор не закончим.
– Хорошо. А про рукопашников что скажешь?
– А что про них сказать? Все прекрасно понимают, что в современной войне значение рукопашного боя близко к нулю. Даже если взять весь урон, причиненный врагу ножами, палками и другими подручными средствами, то он вряд ли и один процент составит. Опять же, готовили, скажем, несколько лет прям супер-пупер-бойцов, которые одним махом семерых побивахом, везут их на фронт… одна бомба и… и всё. Осознавал это Командир, когда разрабатывал план подготовки? Конечно, осознавал. У нас после долгих споров даже «росомахам» поставили занятия по рукопашке. Хотя если на твой след встали немецкие егеря, то тот же навык бега будет во сто крат полезней.
– Так в чем же секрет?
– Да нет никакого секрета. Человек, занимающийся рукопашным боем, войну ведет прежде всего с самим собой. Со своей ленью, своими страхами, своей недисциплинированностью и невнимательностью. Допустим, обычный боец оказался без винтовки и он уже психологически готов сдаться: а что, воевать же нечем. А если он знает, что он сам по себе оружие? Что безоружный все равно сильнее врага? Сдастся? Или порвет фрица голыми руками и карабин отнимет? Как думаешь, товарищ комиссар? Потом такой человек и на гражданке не побоится и хулигана приструнить, и бюрократу отпор дать.
– С такими доводами трудно не согласиться. Но я так и не понял, насколько серьезно эти ваши «куксики», которые «медведи», изучают рукопашный бой?
– Настолько, насколько это возможно сделать за пару месяцев с талантливым тренером и полной самоотдачей. Скажем так, по выпуску они любого противника без спецподготовки уработают с гарантией. Но главное – это психологическая накачка. В брошюрке мы отделались общими фразами. На самом деле курсантам с первого дня вбивается в головы, что они лучшие, что они элита. И по сравнению с каким-нибудь только что призванным деревенским парнем они на самом деле машины для убийства. Вообще за два месяца мы качественно ставим им один комплекс, показываем технику, а потом уж сами могут всю жизнь навыки совершенствовать. Но вот столько внимания, сколько на них сваливается, столько новых навыков и знаний привели к интересному эффекту. Недельки через две обучения у всех появляется, можно так сказать, мания величия. Особенно заметно это как раз в рукопашке.
– И как боретесь с этим явлением?
– Да никак, к концу обучения само рассосется. Просто на первом этапе они себя сравнивают с собой же, но до того, как попали к нам. И с теми, кто с ними служит в той части, откуда они приехали. А под конец обучения в мозгу перещелкивает, и то, что они на самом деле будущая элита Красной армии, доходит, так сказать, до сознания. Что их не просто так называют, а так оно и есть. И начинают они себя сравнивать уже с окружающими, то есть с инструкторами. И тут внезапно оказывается, что пока они еще никто и звать их никак. Есть и те, кто ломается на самом финише. Ничего не поделаешь, как говорит Командир, искусственный отбор.
– Жестоко.
– Так война близко, товарищ комиссар!

Глава 12 
ВВС или самолетики?
Часть 1. Яков

28 февраля (пятница) 1941 г. Москва. Ходынский аэродром 
Вместе со служебным автомобилем мягко покачиваясь на неровностях дороги, Яков ехал на Ходынский аэродром. Он сидел с закрытыми глазами и пытался поспать, но провалиться в сладкую дрему не давало чувство смутного беспокойства.
Казалось бы, он добился всего, о чем мог мечтать обычный еврейский паренек из бедной семьи, да еще родившийся на задворках Европы. Революция и партия подняли его на небывалую высоту. Генерал-лейтенант авиации, дважды герой Советского Союза. Умница жена и красавица дочь. Чего еще может желать мужчина?
Яков ехал на встречу со старым… А впрочем, с кем? Приятелем? Другом? Боевым товарищем? Он всегда умел слушать, и умел выделять, кого слушать нужно особенно внимательно. Поэтому, когда в Монголии к нему в штаб приехал дерзкий молодой лейтенант и привез ящик коньяка в благодарность (ну, вы же зонтик, защищающий нас от японской авиации), он его выслушал. И потом ни разу об этом не пожалел.
Яков знал, что лейтенант, во-первых, возглавляет роту разведчиков и сам ходит в тыл к японцам, а во-вторых, что еще важнее, в хороших отношениях с только что назначенным командиром 57-го особого корпуса комдивом Жуковым. Яков мог бы спросить: какая может быть благодарность? Группа асов под его командованием только прилетела и еще не вступила в бой. А летчики 22-го ИАП действовали отнюдь не лучшим образом. Но Яков умел молчать так же хорошо, как и слушать. Поэтому не спросил, о чем впоследствии ни разу не пожалел.
Пили умеренно. Тост за Сталина, за победу над Японией, за руководящую и направляющую роль партии, за красных соколов! А потом лейтенант начал задавать свои наивные вопросы. Сейчас-то Яков знает, что наивных вопросов у майора Самойлова не бывает. А тогда…
– Давайте согласуем схему эвакуации летчиков, – как о чем-то само собой разумеющемся, предложил лейтенант, не переставая строгать ножом полоску вяленой конины – монгольского борца.
– Чего? – переспросил кто-то из комэсков.
– Схема, – Самойлов небрежно изобразил ножом какую-то загогулину перед лицом, – вы же будете как-то эвакуировать своих летчиков, которые попадут за линию фронта. Ну, я не знаю… Специально оборудованный самолет с медикаментами и ручным пулеметом, с укрепленным шасси, чтоб мог на неподготовленное поле сесть. И всякое такое. Вот мы, к примеру, там часто бываем, и монгольская конница, опять же, рывок может сделать, если летчик близко от границы приземлился. Надо же согласовать всё. Элементарные пароли, чтоб ваши соколы не стали в моих, переодетых японцами, разведчиков палить почем зря.
Яков помнил, как во вдруг разлившейся тишине беспомощно переглядывались его товарищи, прославленные асы, а потом уставились на него. Что мог ответить заместитель командующего Военно-воздушными силами Красной армии комкор Яков Смушкевич желторотому лейтенанту из пехоты? Что руководство ВВС РККА возможность эвакуации своих сбитых товарищей не рассматривало? Что без радиосвязи это равносильно тому, чтобы иголку в стогу сена искать? Что такое не практикуется ни в одной стране мира? Сказать лейтенанту: «Ты дурак и ничего не понимаешь в авиации?» Тогда отчего так пылают уши, как будто его снова отчитывает старый рав Хаим?
Яков умеет не только слушать и молчать, он умеет быстро принимать решения. Иначе не стать бы ему к настоящему моменту генерал-лейтенантом и дважды Героем истребителем. Самойлов практически сам ему и подсказал, что можно попробовать. А еще он слышал в Испании про один такой случай. Пара «курносых» отбились от врага, но один самолет получил сильные повреждения и, не дотянув до линии фронта, сел на вынужденную в поле. Второй самолет сел рядом и вывез товарища практически из-под носа у франкистов.
– Это серьезная тема, Виктор, давай обсудим ее отдельно. Скажем, послезавтра?
– Послезавтра не смогу, готовлю группу к рейду. Может, через недельку подскочу? – с непонятной тогда Яковом искоркой лукавства предложил командир разведчиков.
– Хорошо.
– Ну, за понимание, – плеснув пару капель в стакан, предложил тост гость. – А, да, вот еще что хотел спросить!
Украдкой утерев пот со лба, Яков напрягся и, ожидая подвоха, посмотрел на комэсков. Интуиция его не подвела, но выручить своего командира летчики не успели, лейтенант оказался быстрее.
– А почему у вас тактическое звено три, а не два самолета?
Штабная палатка грохнула взрывом хохота.
– Три, вообще-то, больше двух, – отсмеявшись, сказал кто-то из летчиков.
– Точно! Огневая мощь на пятьдесят процентов увеличивается, как-никак, – поддержал его другой.
– Да вы что? Правда? А почему тогда не четыре – две пары? Хотя нет, лучше восемь. Да?
– А ну тихо! – командирский рык Якова прекратил спровоцированный лейтенантом галдеж. – Есть конкретно, что сказать в пользу двоек?
– Есть-то есть, но я ж пехота, а вы, товарищи летчики, все равно все мной сказанное под сомнение возьмете. Предлагаю вам учебные бои провести – две «тройки» против трех «пар», а еще лучше четыре «тройки» против шести «двоек». Вот, а потом, когда результаты будут, я вам в письменном виде свои соображения принесу, чтоб было, так сказать, с чем сравнить.
– А что! И проведем! Да, товарищи?
Товарищи предсказуемо оказались не прочь провести учебные бои. Все равно нужно было продолжать заниматься «слётыванием». А тут и задача довольно любопытная. Прокричавшись, летчики (а собрались в палатке без преувеличения лучшие истребители Советского Союза) задумались. На самом деле вопрос, летать тройками или парами, не такой простой.
Молодым, плохо обученным летчикам летать парами будет, пожалуй, и попроще. У всех были примеры из прошлого, когда на виражах создавались аварийные ситуации. Резкий поворот ведущего – и одному из ведомых нужно моментально сбрасывать скорость, зазевался – протаранил впереди летящий самолет. В общем, опять простой вопрос гостя заставляет задуматься над непростым ответом.
– И последний вопрос можно, товарищи летчики?
– Последний? Ну давай, раз последний.
– А почему 22-й ИАП летает без эшелонирования по высоте? Или они потом перестраиваются, а нам просто с земли не видно?
– Почему? А вот это надо, наверное, у майора Глазыкина спросить. Вот ты, лейтенант, как бы обосновал необходимость этого, значит, эшелонирования? – вывернулся Смушкевич.
– Все просто, Яков Владимирович. Первое – это боевое охранение. Вот у нас на земле, грубо говоря, есть два вектора. Вперед-назад и влево-вправо. Соответственно есть боковое охранение, авангард и арьергард. У вас же в небе появляется верх-низ. Нужно ли охранение снизу, не скажу, все-таки там земля, а вот пара истребителей, висящих на триста-пятьсот метров выше основной группы, лишней точно не будет. Насколько я понимаю, в авиации высота – это скорость, а скорость – это маневр. Вот вам вторая причина – высокоскоростной резерв, который в случае необходимости сможет или сбить атаку противника, или догнать недобитка. И опять мы приходим к вопросу – «тройки» или «двойки»? Возьмем минимальную группу – два звена. Если одну «тройку» выше отправить, это группу надвое делить выходит. А если две пары – основная группа, а пара – на эшелон выше?
– Понял я твою мысль, Виктор. Предлагаю через неделю, как приедешь, так все три вопроса и обсудить.

Неделю использовали с толком. Успели до хрипоты обсудить в узком кругу, а потом и провести показательные бои. Сначала шесть на шесть. Результат первого боя сочли случайным, переиграли. Потом перетасовали экипажи и снова переиграли. Переругались. Повторили. Задумались.
Одинаковые самолеты, примерно равные по мастерству пилоты, бои проходили по одному сценарию. Пока одна пара противостояла одной «тройке», две пары разбирали вторую «тройку», а потом накидывались на оставшихся. Выяснился неприятный момент: звено из трех самолетов подавляющего преимущества над парой не имело. А вот две «двойки» над звеном из трех самолетов имели.
Решили, что «шестерками» не воюют. Надо проверить хотя бы на эскадрильях, но так как пятнадцать на два не делится, то пусть будет шесть «троек» против девяти «двоек», и, если хотят, пусть применяют свое «эшелонирование по высоте».
«Тройки» проиграли прямо-таки с неприличным счетом. Решили, потому что не были знакомы с тактикой «двоек»: надо обсудить, а потом переиграть. Переиграли. «Тройки» бились, как звери, не жалея себя. В итоге две машины при маневрирование столкнулись в небе. Хорошо хоть летчики живы остались.
Штерн, разумеется, вставил всем двухведерную клизму скипидара с патефонными иголками и запретил всякие эксперименты. Командир 22-го ИАП каким-то чудом отделался строжайшим выговором и чуть ли не заикался, когда при нем упоминали о лейтенанте Самойлове. А летчики разделились на два лагеря: условно говоря, «уставщиков», считавших, что начальству видней и летать нужно, как в уставе прописано, и «новаторов», считающих, что будущее за звеном из двух пар самолетов.
Но если в мирное время два разбитых самолета – это грандиозное ЧП, то на войне совсем другой счет. Тот же 22-й истребительный за два дня воздушных боев -27–28 мая потерял 15 самолетов и 11 летчиков, в том числе одного майора.
Яков дал негласное указание «своей группе» взлетать тройками, а в небе уже перестраиваться парами. Неизвестно, получилось бы такое, будь под его командованием обычная часть с большим количеством «зеленых» летчиков, но для опытных пилотов, многие из которых воевали еще в Испании, это труда не составило. Эшелонирование по высоте тоже сочли интересной идеей, требующей проверки в реальных боях. А создать службу эвакуации – на это запрета не было, да и запретить такое было бы крайне неправильно политически.
Яков вспоминал, для удобства загибая в уме пальцы. Эвакуация. За время, проведенное в Монголии, ничего толком сделать не успели, да и не до этого было, воевали. Но двух летчиков, пожалуй, Самойлов может на свой счет записать. Первый и, кстати, не единственный случай, когда совсем молодой летчик не растерялся, сел рядом с подбитым самолетом ведущего и вывез командира. А потом и машину посадил удачно, даже не поцарапал.
Вручая медаль «За отвагу», командир части задал вопрос: «Как не испугался-то?» Младший лейтенант, помнится, ответил: «Так мы же этот момент прорабатывали. Условия почти идеальные, поле ровное, неприятеля в воздухе нет». Тогда командир полка, наверное, зря сказал: «Собьешь хоть одного – лейтенанта получишь».
У Якова хорошая память, он помнит, что летчик (а вот фамилия-то, к сожалению, затерялась во времени) своего японца сбил. Но лейтенанта так и не получил, не успел, сам погиб на следующий день.
Второй случай еще проще. Летчик из его группы на парашюте приземлился почти на линии фронта, так монгольские конники не мешкая рванули к нему, отогнали с десяток япошек, бросили в седло и вернулись. Почему бросились за летчиком? Так Алтан Бургэд попросил. Кто? Друг монгольского народа и лично товарища Чойбалсана, командир разведчиков, лейтенант Самойлов. Золотой Беркут!
Да, еще до ранения и страхолюдной татуировки во всю спину, монголы дали лейтенанту прозвище Беркут. Потом, конечно, его так звать перестали, вообще старались не упоминать его имя, а при необходимости говорили о лейтенанте в третьем лице. Что с них взять, дикий народ, опасались, что в теле лейтенанта мог поселиться демон.
Второй палец. Какой эффект был от полетов парами? Привести какие-то конкретные цифры вряд ли получится. Но его парням летать «двойками» понравилось. Легче. А в ходе боев всплыли еще два интересных обстоятельства. Если летают опытные летчики, то две «двойки» становятся по-настоящему эффективной тактической единицей. Ведущие сначала договариваются между собой, отрабатывая типовые схемы боя «пешим по лётному», а потом так же на земле разбирали предстоящие бои с ведомыми.
Тут, как правило, все сводилось к тому, что ведомый должен просто держаться за ведущим и прикрывать тому хвост. Да пара-тройка домашних заготовок, как можно взять противника в клещи.
Просто, но, оказалось, чертовски эффективно. За все время боев авиация противника, по официальным данным советской стороны, потеряла 656 самолетов всех типов. Ну, возможно, реально штук на пятьдесят меньше. Наши потери составили 225 самолетов (в том числе небоевые 37). Летчиков убито или пропало без вести 158, ранено 99.
Какие цифры потерь были бы, продолжай они летать по-старому? Да кто ж теперь скажет. Если только сам Господь Бог, так коммунистам в него верить не полагается.
Яков мысленно загнул третий палец. Эшелонирование по высоте. Может быть, не самый верный в тактическом плане, зато самый яркий случай – это, конечно же, августовский вылет майора Грицевца и командира 22-го ИАП майора Глазыкина.
Воспоминания майора Грицевца 
На горе Хамар-Даба был оборудован постоянный КП командующего авиацией 1-й Армейской группы, туда меня Яков Владимирович и вызвал. Предстоял массовый налет на японцев. Цель нашего 22-го полка – завоевание превосходства в воздухе. Хотя это так, официально, в середине августа 1939-го превосходство уже было у нас. Комкор сказал проще: вымести с неба все, что еще осталось у японцев. За вами в сопровождение 70-го и 56-го ИАПов пойдут бомберы 100-й бригады. Массированный налет на аэродромы в районе Джинджин-Сумэ.
Лететь предстояло тремя группами, широким фронтом, на 500 метров выше – еще по одной группе прикрытия. Ну а для меня, значит, было особое задание. Майор Глазыкин, наш командир полка и ярый приверженец полетов только «тройками», хочет посмотреть на действие «пар». Вот ты ему это и обеспечишь, будете группой «высотного резерва», заберешься еще метров на 300–500 выше, и пусть смотрит.
– Нет, я-то, конечно, слетаю, но товарищ Глазыкин же командир полка? Кто полк поведет?
– А ты, Сергей Иванович, не волнуйся, все согласовано. Во-первых, Штерн как бы против «двоек», а Жуков как бы не против. Понимаешь? Во-вторых, зам полк поведет. Ему расти надо, так что правильная запись в личном деле нужна. Понимаешь?
У меня, конечно, вопрос:
– А если напортачит чего?
– Так сейчас не месяц май, чего он там напортачит? А если и так, твоя какая забота? Твоя забота, чтоб с Глазыкиным ничего не случилось. Понимаешь?
– Тогда я ведущий! Иначе не полечу!
– Ведущий, ведущий! Чай, майор не дурнее других, понимает, со своим уставом в чужой монастырь не ходят.
Что тут скажешь, хорошо с опытным летчиком работать. Ты хоть генерал будь, в паре я главный.
Ясно? Ясно! Сигналы, да, они у нас одни и те же, согласовали – и вперед. Нет, особо, конечно, сказал: «Ты вниз одним глазом поглядывай, но за небом в два глаза смотреть не забывай». Мы тут именно затем и поставлены, верхнюю полусферу контролировать. А то японцы вообще любят с превышением по высоте атаковать. Любили, пока мы им любилку-то не оторвали.
Нормально летели. Уже на подлете к аэродромам японцы попытались нас перехватить. Наперерез левой группе выскочило не менее двадцати машин— считай, у японцев в авиаполках, сентаях по-японски, столько машин к тому времени и оставалось. Ну мы это потом узнали. А сначала только заметили, что вся наша центральная группа влево ломанулась. И мы, значит, за ними по верхам.
Про тактику надо несколько слов сказать отдельно. Парой хорошо летать. Не нужно в голове держать ни положение правого ведомого, ни левого. Знаешь: он за спиной и можно любые виражи закладывать, а он хвост прикроет. Вот исходя из этого и учитывая, что в августе у нас уже было и качественное и количественное преимущество, командование приказало летчиков беречь и воевать грамотно, без лишних эмоций. Наращивать в любом бою численное превосходство и разматывать звено японцев двумя парами.
Вот, значит, пока левая группа скорее сковывала японцев, чем атаковала, «центральная» ударила во фланг, и это сразу изменило обстановку в нашу пользу. Мы это все видели, конечно, весьма условно. Бой превратился в огромный шар «собачьей свалки», и этот шар медленно смещался в глубь японской территории и постепенно терял высоту. Наш И-16 и японский И-97 по компоновке довольно схожи, но и отличия есть. Да и манера пилотирования, и, как я уже сказал, тактика у наших заметно отличались. Возможно, как раз из-за того, что мы были достаточно далеко, с километр по высоте, не меньше, я отчетливо видел: дожимаем японцев. То одна вражеская машина со шлейфом дыма падала вниз, то другая.
Злые и упертые сволочи, и хорошо обученные – были… пока не кончились. Особенно в июне нам попотеть пришлось, да. Но и в августе они здорово огрызались. Вот и тогда, хорошо помню, как один из самолетов загорелся и со снижением пошел на запад. То есть к нашим, вряд ли так бы сделал японец, но разглядеть детали я уже не мог.
А потом мы заметили, что группа под нами ринулась кого-то целеустремленно так преследовать. Ну, мы за ними, интересно же; летим с превышением все те же 500 метров и, так получилось, правее метров на триста. Четверка наших И-97 гнала, но японские машины вертлявые были, по горизонтали от «ишачков» уходили влегкую. Ну вот и этот, вираж вправо, и с набором высоты стал от преследователей отрываться.
Я тогда, как один из лучших асов, летал на И-16 тип 17, то есть у меня вместо четырех ШКАСов осталось два, зато в каждом крыле встало по 20-мм пушке ШВАК. Вот он под мои орудия сам и вылез. Только то ли прицел сбился, то ли я поторопился, задел его самым краем очереди, может, один или два снаряда. Правда, вошли хорошо, задымил и сразу в пикирование ушел. А мы, значит, за ним. Летим, или скорее падаем, ветер свистит, земля все ближе, но потихоньку догоняем. Куда он от нас денется-то. Подошел я, значит, на 200–250 метров и дал пристрелочную, а трассеры прям вплотную с японцем прошли. Ну, я сразу очередь. Длинную. Патронов на полста. Хвост его просто брызгами в разные стороны, а сам как летел, так в землю и воткнулся.
Пока догоняли, спустились, наверное, метров до пятисот, хорошо под зенитки он нас не вывел. По плавной дуге с набором высоты стали возвращаться, потому что сбитый – это хорошо, а вот то, что мы от своих оторвались, очень даже плохо. Но высоту набирали помаленьку, скорость тоже не хотелось потерять. Если японцы сверху упадут, а ты без скорости, то все едино, на тысяче ты или на двух. Вот и шли так, нос чуть кверху. Сначала заметили три точки, ровненько так на юго-запад летели. Это мог быть кто угодно, но именно этим курсом летело бы подкрепление с расположенных в глубине японской территории аэродромов. И я как-то сразу понял – они. Жестами Николаю, ну то есть майору Глазыкину, показываю: подлетаем снизу и, если враг, бьем. Мы еще на земле договорились: если «тройку» внезапно атакуем, то я ведущего, он – правого ведомого.
Подлетаем тихонечко – ну точно японцы, у наших светло-серой раскраски не было, да и силуэт характерный для И-97. И-16 почти на полтора метра короче, и крылья начинаются практически сразу за винтом.
Подходим осторожно, почти в упор. И тут я замечаю, что на фюзеляже у хвоста ведущего черное кольцо намалевано. Повезло, значит, перед нами командир эскадрильи, по-ихнему – чутая. Даю знак Николаю: начинай!
Жахнули. Шесть пулеметов да две пушки со ста метров – это без шансов. Ведомый сразу вспыхнул и огненным шаром к земле так и понесся. Ведущий в последний миг отчего-то дернулся, и ему левое крыло отрезало. Так он и кувыркался до конца.
Третий понял, что каюк ему, и спикировал практически отвесно. Мы его, конечно, проскочили. Пока развернулись да стали снижаться, японец в штопор свалился. Обстреляли его издали, с предельных дистанций, понимали, конечно, что без толку, но уж больно злость взяла, прям из-под носа ушел… почти ушел.
Не знаю уж, попали мы случайно куда или нет, врать не буду, да только самолет возьми и развались прямо в воздухе. Крылья в разные стороны отдельно, хвост отдельно, а тушка – камнем вниз. Из трех самолетов никто с парашютом так и не выпрыгнул. Война. Спрашиваю жестами Николая: «Боеприпасов сколько осталось?» – «Половина есть». – «Горючего сколько?» – «Чуть-чуть совсем». Ну, значит, домой.
Прилетели к себе на аэродром, приземлились, подрулили к ангарам. Сижу, а самого начало трясти всего, только сейчас понял, какого я дурака свалял. Сбитые – черт с ними, а ведь могли и нас того. Позарился на японца, увел комполка с высоты. А если б нас сбили? А если б его одного сбили?! Аж до рези в животе скрутило. Отвлек шум снаружи, отпустило. Выглянул наружу, а там, мама дорогая, целая делегация. И зам командира нашего полка, и из 100-й бригады начальство, и разные штабные-тыловые. Хорошо хоть самого товарища Смушкевича нет.
Ну, от опасности майор Грицевец никогда не бегал. Вылез на крыло, и откуда сразу силы взялись. Думаю, кому докладывать, по всему выходит, заму комполка.
А тут Николай орет:
– Ребята! Качай его!
Понятно, адреналин у майора, четыре сбитых за вылет. Интересно, то, что мы самолет комэска японского сбили, он заметил? Да и по должности ему летать намного реже удается, а тут один лично, один в группе. Но раз качают, ругать не будут, уже хорошо.
Дождался, когда отпустят, отозвал своего техника в сторону.
– Чего такой переполох? – спрашиваю.
– Так вас ждали, вы последние прилетели, тащ майор. Вот на радостях, что вернулись, да еще героями. Поздравляю с тремя сбитыми, – поясняет наш воентехник 1-го ранга Макаров.
– Почему с тремя, Владимирыч?
– Командир полка так сказал.
– Двух я сбил, и он одного. А четвертый в воздухе развалился, от нас драпая. Мы оба по нему палили, но вряд ли попали.
– Раз развалился, значит попали.
– Черт с ними. Как полк слетал?
Старший техник эскадрильи Игнат Владимирович Макаров, грамотный специалист, немного стесняющийся своего молодого возраста и оттого предпочитающий, чтобы к нему обращались по отчеству, опустил глаза.
– И хорошо, и не очень, товарищ майор.
– Кто?
– Всего в полку четверых сбили. Лейтенант Звонарев и его ведомый Сергеев из второй эскадрильи. Младший лейтенант Енотов Сергей из третьей. Из нашей группы Матвей Салихов не вернулся. Его какой-то японский ас с полукило-метра поджег, многие видели, как товарищ старший лейтенант сумел развернуться и со снижением к линии фронта полетел. Но не прилетел, и самолет на земле не нашли пока. В штабе говорят, что надо без вести пропавшим объявлять.
– Это они быстро. Ждать надо. Что мы там увидеть могли, я вот и не смотрел на землю вовсе. Если он горел, а если ранен, мог запросто ориентировку потерять и на другой аэродром сесть, да просто на нашей территории где-то. Да даже если за речкой сел, шансы есть, сам знаешь.
– Знаю.
– Вот и не раскисай, Владимирыч, это война. А хорошие новости какие, говоришь?
– Без ваших четверых полк заявил о пятнадцати сбитых японцах.
– Хорошо. Ладно, пойду, устал я чего-то.
В итоге все же не наказали. Победителей не судят, как говорится. Но Яков Владимирович поругал, конечно, сказал, вернулся бы без комполка, пошел бы под трибунал. Обошлось. А сбитые по-честному поделили – по два лично.

Яков всегда умел смотреть в будущее. После Испании многие командиры сделали себе стремительную карьеру, он сам тому живое подтверждение. Не сомневался Яков, что после Халхин-Гола молодой и наглый, но чертовски удачливый лейтенант тоже стремительно зашагает по карьерной лестнице. А как говорил старый Хаим: «С удачливыми нужно дружить, тогда и тебе перепадет толика везения».
Но тогда, в Монголии, закрепить дружбу не получилось, субординация мешала познакомиться поближе. Уж больно велика разница между комкором, командующим авиацией всей 1-й армейской группы, и командиром роты, лейтенантом. А потом, кажется в начале сентября, Самойлов вместе со своей ротой разведчиков просто исчез. Вечером был, а утром уже нет. Единственное, что он, далеко не последний человек во всей Монголии и прилегающих окрестностях, смог узнать – убыл по новому месту службы.
После Халхин-Гола Самойлов объявился в Польше. Там в Бресте, уже будучи старшим лейтенантом, он вместе со своей ротой занимался какими-то разведывательными делами. Яков хотел с ним увидеться, поздравить с новым званием, но не успел. Виктор улетел в Москву в неясном статусе, зато в сопровождении сотрудников НКВД.
А вот первая встреча произошла совершенно неожиданно и в неожиданном месте. В конце октября 1939 года страна (по крайней мере, высшее партийное и военное руководство) не исключала и готовилась к силовому решению финского вопроса. Яков по долгу службы приехал в Москву на авиационный завод № 39. Где кроме текущих вопросов его совершенно внезапно попросили побыть в роли третейского судьи. Оказалось, директор завода Вениамин Иванович Журавлев и его зам по конструкторской части, видный советский авиаконструктор Ильюшин, не могут договориться насчет одного служащего наркомата вооружений. Директор хочет выгнать его и запретить вообще появляться на заводе. Сергей Владимирович Ильюшин, наоборот, двумя руками за то, чтобы этот консультант почаще у них бывал.
Доводы Журавлева просты и понятны. После последнего посещения завода наркомвооруженцем коллектив лихорадило неделю. Уж больно сильно этот товарищ повернут на дисциплине, браке и чистоте. Все ж не против. Все за. Но не в ущерб же плану!
Пробовали боевым авторитетом на консультанта надавить. Послали летчика-испытателя майора Пронина (жаль, Коккинаки занят был), между прочим, награжденного орденом Красного Знамени, с ним поговорить. Объяснить, что реальная война совсем не такая, как видится из кабинета наркомата вооружений.
У Якова хорошая память, он помнит, как откровенно, никого не стесняясь, заржал Ильюшин, а директор отчего-то смутился и махнул рукой.
Дальше рассказывал Сергей Владимирович. На предложение поговорить по-мужски консультант отреагировал нестандартно. Если под «поговорить» не имеется в виду банальный мордобой с последующей госпитализацией товарища испытателя, то зачем же уважаемому летчику себя утруждать, пересказывать потом этот разговор остальным. Пойдемте в столовую, позовем заинтересованных и просто неравнодушных товарищей и поговорим честно и откровенно, как коммунисты. Разумеется, очень быстро столовая была заполнена. Конструкторы и чертежники, слесаря и медники, летчики-испытатели и штурманы – товарищ из наркомата вооружений пройтись успел по многим.
Яков помнит, как будто это было вчера, Ильюшин не смог сдержать улыбки и, подмигнув Журавлеву, продолжил рассказывать. Чиновник наркомата вооружений дождался, когда столовая заполнится, и с легкостью опытного фокусника скинул с себя рабочий комбинезон. Перед заводчанами в один миг предстал совершенно другой человек. И дело было даже не в ордене Ленина и не в петлицах с рубиновыми кубиками. Клерк из наркомата пропал, а появился воин. Не просто одетый в военную форму чиновник, а человек, выбравший войну своим ремеслом. И судя по глазам, да и по награде, прекрасно умеющий отнимать чужие жизни. Стало ясно, что и загар отнюдь не курортный, крымский, а получен скорее всего в жарких степях Монголии.
Капитан как-то совсем не по-военному сел на стол и, не повышая голоса, будто точно зная, что его не перебьют и услышат, начал:
– Нет у меня времени спорить, да и желания нет. Расскажу. А там сами, как знаете. Был у меня в роте разведчик Иван Выргыргылелеев. Надо же, выговорил. Чукча по национальности. Хороший боец, злой, агрессивный, цивилизацией почти не испорченный. От жары, правда, больше остальных страдал. Вот как-то в самом обычном рейде, уже на обратном пути, наша группа лоб в лоб столкнулась с японскими разведчиками. Выр первым шел, пистолет всегда под рукой. Не наш ТТ, а взятый с бою японский уродец «Намбу». Конечно, пистолет был где нужно смазан, где можно вычищен. Попробовал бы у меня кто-нибудь личное оружие не в идеальном состоянии держать. Но вот последнее, что боец Выргыргылелеев помнит об этом бое: навел ствол на японца – и осечка. Дальше со слов командира группы рассказываю. Первому японцу Выр воткнул ствол пистолета в глаз, благо конструкция с трудом, но позволяет. Во втором оставил отцов нож с рукоятью из моржовой кости. А вот третьему… третьему горло перегрыз до позвоночника. И это я вам не байки травлю, то же самое в наградном листе на орден Красной Звезды написано. Иван ничего этого сам не помнил. Психика такая штука, оберегает нас от нас самих, м-да. Как вернулся в часть да водкой отпоили, рассказал, проклятье на их семье: кто человечину попробует, тот последний мужчина в роду. Просился домой ехать, у шамана совет спрашивать. Отпустить его, сами понимаете, я сразу не мог, так что дослужил Выр нормально, молодое пополнение гонял и в хвост и в гриву. Но на боевые уже не ходил. Сломался. Только рассказываю я вам не про рядового красноармейца Выргыргылелеева. Рассказываю я вам о сломанном бойке японского пистолета. Разобрали его, естественно, потом, посмотрели. Может, японцы удивились, лицо чукчи увидев, может быть, по другой причине промедлили. Не знаю. Если б не Выр, без убитых и раненых не обошлось бы, а в худшем случае осталась бы группа там, все пять человек.
Обиделись на меня вот ваши стахановцы, попрекнул их грязной, неряшливой одеждой. Я, товарищи, ни разу не авиаконструктор, даже не инженер. Образование у меня – училище военное. Но вот сдается мне, что самолет все же посложнее пистолета будет, узлов и агрегатов, которые могут сломаться, там гораздо больше. Может быть, я ошибаюсь, но перед глазами такая картина стоит. Волос человеческий или ниточка тонюсенькая шерстяная от свитера в топливной системе истребителя затерялись. Вы ведь И-16 разрабатывали? Вот, значит, в нем. Гоняет ее топливо по трубам туда-сюда. Разные люди истребитель обслуживают, и условия на аэродромах разные, и погода. Потихоньку там же водяной пар скапливается. И вот зима, ночь, холодный ангар. И волос этот что делает? Правильно. Становится точкой кристаллизации, и вот уже в топливной системе затаился кристалл льда. Днем, разумеется, боевая задача – перехватить бомбардировщики противника. Взлетели, встали на курс перехвата. Догоняют, цель все ближе и ближе. Летчик выжимает из мотора все и еще немного, на лбу испарина, пальцы нервно сжимают баранку, еще чуть-чуть, еще совсем капелюшечка – и можно вдавить гашетку. Послать во врага четыре струи яростного металла калибра 7,62 миллиметра. Спустить с небес на землю несущую смерть машину… Но! Мотор чихает раз, другой… и вдруг тишина. Только все тише слышен гул моторов удаляющегося по направлению к русским городам немецкого бомбардировщика «Хенкель-111», несущего две тонны бомб. Так что, товарищи, сами думайте, в тылу вы или все-таки на фронте. Важно иметь чистый, опрятный вид или ерунда это и блажь. Ну и вообще, что вам важнее: план тут или брак там. Но это я, конечно, уже к руководству обращаюсь.
– Яков Владимирович, я же не против качества и порядка, но вы знаете, что они придумали?!
– А может, правильно придумали, Вениамин Иванович! – не стал молчать Ильюшин.
– Товарищи! По порядку, прошу вас. Что они придумали, товарищ Журавлев?
– Собрали группу активистов и все самолеты по новой проверяют, записывают недостатки и требуют на заводе их устранить.
– Так. И что в этом плохого?
– Так план же горит!
– Я что-то не понимаю, а как вы собрались самолеты с недоделками в авиационные части передавать?
– Как и раньше, с гарантийным письмом. Все дефекты наши рабочие приедут и устранят прямо на месте.
– То есть по документам завод самолет выпустил, в части по документам он стоит на боевом дежурстве. А по факту он летать не может?
– Ну почему не может? Может.
– Летать может. А воевать в полную силу? Ясно, товарищи, я, как начальник ВВС Киевского округа, этот вопрос решить не могу. Но я выскажу свои соображения начальнику Генштаба и товарищу Локтионову.
– Тогда заводу нужно снижать план!
– Вениамин Иванович, вы же понимаете, не я решаю такие вопросы. А вы, значит, Сергей Владимирович, хотите, чтобы этот капитан и дальше гайки на заводе закручивал?
– Нет! Производство – это компетенция Вениамина Ивановича. Мне Виктор нужен для другого. Уникальный человек, интуит. Имеет самые общие познания и в аэродинамике, и в сопромате, не летчик, заметьте. Вы знаете, Яков Владимирович, он, как только увидел полуразобранный БШ-2, так он, готов поклясться, как будто бы его узнал. «О, штурмовик!» Вообще без какого-либо авиационного или технического образования человек, а просвещает нас по тактике применения нашего будущего самолета. И вы знаете, Яков Владимирович, не очень-то и поспоришь. Вот, например, зачем вам потолок четыре с половиной тысячи метров, спрашивает, от истребителей все равно не уйдете, а от зениток лучше на бреющем, после штурмовки-то. Или предлагает к бронеспинке дополнительно бронекозырек сзади приделать, утверждает, стрелять по штурмовику будут сверху сзади.
– Тут он скорее всего прав, Сергей Владимирович.
– И вы так думаете, Яков Владимирович? Хорошо, ладно тактика, он человек военный. Несмотря на молодость, успел повоевать. Но он походя может сказать: «А что у вас эта загогулина так сложно присобачена? Может, вот через эту хреновину забабахать?» И мы, конструктора с образованием и с огромным опытом работы, смотрим и не понимаем, почему сами не додумались. Это же элементарно! Думал, может, он скрывает что-то, так проверял, неуч он в вопросе самолетостроения. Предлагал Виктору к нам перейти, пока учится заочно, техником, а там, может, и до главного конструктора дорастет, ведь талант у человека. Давайте, говорит, товарищ Ильюшин, после войны обсудим. Так вот, пока пусть приезжает к нам почаще, кто его знает, когда его война закончится.
– Герой, значит, Халхин-Гола, молодой, советы по тактике применения авиации дает, а звать его Виктор?
– Все так.
– И воюет, значит?
– Воюет.
– А фамилия у него, случаем, не Самойлов? – Смотреть на лица собеседников было сплошное удовольствие, и Яков, не выдержав, расхохотался.
Потом у него с уже капитаном Самойловым состоялся серьезный разговор. Поговорили про БШ-2, про перспективы одноместного штурмовика, и что начальство обязательно такой самолет потребует сделать. Про не пошедший в серию воздушный «крейсер» ЦКБ-54 и про то, что заменить тяжелые истребители сопровождения, типа немецкого Messerschmitt Bf.110 или проходящего сейчас испытания в Америке ХР-38, он не сможет. А главное, капитан был уверен, что Смушкевича скоро переведут в Москву, и это точно будет не понижение.
Яков тогда про себя хмыкнул. Но если тебе пророчит повышение по службе человек, который довольно-таки часто оказывается прав… В общем, расстались почти друзьями и договорились поддерживать связь.
А 19 ноября 1939 года товарищ Смушкевич стал начальником ВВС РККА.

Потом Яков уже не удивился, встретив Виктора на Зимней войне. Скорее удивился, что после ее окончания капитан не получил Героя, учитывая, какой интересной частью он командовал и сколько его бойцы сделали для победы.
Пересекались не сказать, что часто, но раз в месяц получалось, как правило, на авиационном заводе или КБ. Яков даже поспособствовал тому, что у Виктора появился скоростной пассажирский самолет. Майор, в отличие от начальника ВВС, мотался не только по объектам авиационной промышленности.
4 апреля 1940 года Якову было присвоено очередное воинское звание командарм 2-го ранга. А чуть позже капитана Самойлова доизбрали в Верховный Совет СССР от Карелии. Сказать, что окружающие удивились, значит ничего не сказать. А Яков тогда подумал, что кто-то нашел способ наградить капитана в обход наркома Тимошенко. И таких людей в стране, пожалуй, пальцев на одной руке хватит пересчитать поименно.
Яков ожидал, что Виктора двинут или по линии разведки, или по линии наркомата вооружений, но ни того ни другого не произошло. Самойлов, правда уже майор, так и остался скромным консультантом коллегии наркомата вооружений. Да еще стал начальником каких-то сержантских курсов. Другие могли бы подумать: вот и все, потолок. Получил за три войны звания, награды, статус, а теперь пусть притормозит. Погоняет сержантов своих, а там видно будет, что с ним делать.
Яков сам мог бы так подумать, знай он майора, вернее сказать, то, что он делает, чуть хуже. За то время, что Самойлов занимал скромную должность консультанта, он успел снискать себе славу бескомпромиссного борца с приписками, браком, халатностью. И премиями за перевыполнение плана.
Причем подведомственными наркомату заводами он не ограничивался, без колебаний пользуясь правами, данными ему как депутату Верховного Совета СССР. Директора заводов матерились и писали жалобы. Но счет пока был 2–0 в пользу майора. Двух «товарищей», демонстративно проигнорировавших его замечания, майор недрогнувшей рукой закатал по самое не балуй, за подрыв государственной промышленности, статья 58-7. Зато остальные, по словам самого Виктора, прониклись, что его замечания обязательны к исполнению. Так что производственники сатанели, тихо его ненавидели и ждали.
Совсем по-другому сложились у майора взаимоотношения с конструкторской братией. Казалось, Самойлов разбирается во всем, до всего ему есть дело. Причем подсказки его были скорее озарениями, чем сколько-то глубокими познаниями в инженерном или конструкторском деле. Что-то ему сразу нравилось, а какие-то проекты он так же сразу отвергал.
Помогало то, что на все Виктор смотрел с точки зрения военного, а не инженера. И постоянно напоминал даже не столько конструкторам, сколько чиновникам о том, что немецкие конструкторы не сидят сложа руки. «Вы вот пушку сделали, которая Пз-3 пробивает, а они ведь наверняка уже пятый делают. Сколько миллиметров у него будет лобовая броня? А пушка какого калибра? Вы понимаете, что ваше изделие не на полигоне будет воевать, враг будет стремиться его как можно скорее уничтожить любыми средствами. И чинить его будут усталые неквалифицированные люди, во многих случаях под обстрелом. Не забывайте этого!»
Как правило, такая постановка вопроса приводила к жарким спорам, а вот потом могло последовать и внесение изменений в конструкцию.
Неожиданно майор стал очень информированным в области новейших разработок вооружений всего Союза. И выяснилось очень много интереснейших вещей. Например, что в некоторых КБ все еще решают те проблемы, которые уже решены другими, или что изделие, разрабатываемое, скажем, товарищем Ивановым, будет прекрасно дополнять изделие товарища Петрова. В таких случаях Самойлов не стеснялся сводить оружейников вместе, по словам самого Виктора – укреплять горизонтальные связи.
Идея межведомственного сотрудничества многим ответственным товарищам сразу показалась достаточно многообещающей. И сейчас, когда не стало маршала Кулика, в штыки воспринимающего все идеи майора, наконец-то принято решение о создании коллегии вооружений и военной техники, только вот никак не определятся с ее статусом.
Именно то, как закончилось противостояние майора Самойлова с маршалом Куликом, и развеяло последние сомнения Якова. Ни Шапошников, ни Жуков не смогли бы защитить майора от нападок маршала Кулика, старого революционера, друга и соратника и товарища Ворошилова, и товарища Буденного, и… самого товарища Сталина!
Независимо от личных качеств Самойлова, маршал стер бы его в порошок. Но не смог. И Якову приходило на ум только два имени – Иосиф Виссарионович Сталин и Лаврентий Павлович Берия.
Всё сходилось! Яков понял, в чем заключалась настоящая работа Самойлова. Он служил проводником между НКВД и советскими конструкторами. Судя по всему, он не просто передавал информацию. с чем справился бы любой грамотный сотрудник. Скорее всего, получаемую нашей разведкой из-за границы техническую информацию Виктор анализировал, просеивал и выдавал конструкторам уже адаптированной под советские условия. Вот в чем была его ценность, его – талант!
И сейчас личный засекреченный помощник то ли Лаврентия Берии, то ли самого товарища Сталина, владеющий просто огромным массивом информации, условным кодом позвал товарища Смушкевича, генерал-лейтенанта и помощника начальника Генерального штаба РККА по авиации на срочную встречу.
Подъезжали к аэродрому. Яков разгадал секрет майора, но так и не решил, кто же ему Виктор Самойлов.

Глава 13 
ВВС или самолетики?
Часть 2. Выбор генерала

Яков прекрасно знал, как незаметно Самойлов может подойти к человеку, знал он и то, что в обычной жизни майор избегал таких моментов. Вот и сейчас, выйдя из-за грязно-синего грузовика, Виктор не спеша направился в его сторону, не забывая опираться на трость.
– Здорово, товарищ майор! Чего смурной такой?
– И вам не хворать, товарищ генерал-лейтенант.
Мужчины сделали шаг навстречу друг другу и обнялись
– В Башкирии был, на триста восемьдесят четвертом заводе.
– Знаю такой. И чего там?
– Со скрипом. Жалуются, всю жизнь моторы для комбайнов делали, а тут на тебе, авиационный осваивай.
– Ясно.
– Случайно познакомился с нефтяником одним. Тоже проблема на проблеме, – майор махнул рукой, – ладно, потом с нефтяником решим. Сейчас нам бы со своими проблемами разобраться. Пошли, Яков Владимирович. Куда ты там лететь собрался, наверху поговорим.
– Пойдем, Виктор, давненько не виделись, месяца два?
– Если не больше.
Так, разговаривая на отвлеченные темы, приятели поднялись в салон настоящего американского «Дугласа».
– Я смотрю, кучеряво живет начальство ВВС. Да, Яков Владимирович?
– Так наш ПС-84 помедленнее будет. И вообще.
– Да я разве против, надежность и безопасность прежде всего. Завидую просто. Ты, Яков Владимирович, чего один-то, без свиты совсем?
– Так разговор вроде бы не для чужих ушей намечается?
– Верно, я, признаться, думал, порученца своего все равно возьмешь. Как уж его? Ибрагим, верно?
– Все-то вы знаете, товарищ майор. А эти, – Смушкевич кивнул на две плотные фигуры, разместившиеся в салоне между ними и кабиной пилота, – твои порученцы?
– Скорее телохранители.
– Смеешься? Если кого и следует бояться, так это твоих молодцев.
– Ты же знаешь, сколько в моей бестолковке, – майор постучал себя пальцем по лбу, – информации. Если существует ненулевая вероятность захвата немецкой или там британской разведкой, то лучше подстраховаться. Хлопоты небольшие, а в случае чего, пока они парней проходить будут, я хоть подорвать себя успею.
– Подорвать?
– Гранату показать?
– Не надо, верю.
Со словами «Да я уже, смотри» майор достал потрепанный коричневый портфель, стоявший до этого у него между ног, и раскрыл, демонстрируя содержимое генерал-лейтенанту. В полупустом портфеле кроме пухлой картонной папки ничего не было, поэтому светло-зеленая ребристая тушка оборонительной гранаты Ф-1 сразу бросалась в глаза.
«Да, не зря некоторые считают майора сбрендившим», – подумал Смушкевич.
Возможно, он и сам стал бы так думать, знай, что в портфеле всего лишь муляж. Зато в одном из зубов Самойлова спрятана стеклянная ампула с быстродействующим ядом. А сам майор боится не столько спецов адмирала Канариса или его англо-американских коллег, а того, что в этом мире может оказаться еще один «путешественник», только прошедший инфильтрацию на одно-два десятилетия раньше.
И хотя Самойлов пока не смог найти даже косвенных подтверждений деятельности другого «путешественника», исключить такую возможность было нельзя. Да и историю, тем более западную, он знал недостаточно, скажем так, на уровне фамилий первых лиц крупнейших государств. Так что хотя и Рузвельт, и Черчилль, и даже Петен были на своих местах, все равно, как уже было выше сказано, оставалась ненулевая вероятность.
– Тебе, Виктор, часто говорят, что ты параноик? – с некоторой опаской спросил генерал.
– Если у меня паранойя, это еще не значит, что за мною никто не следит, – усмехнулся майор. – Вот ты как думаешь, генерал-майору Копцу не помешала бы капелька паранойи?
– Ивану Ивановичу? Командующему ВВС Западного округа?
– Именно ему.
Нехорошее предчувствие кольнуло Якова. Сразу в лоб – Копец. Не про очередную партию бракованных самолетов и не про художества какого-нибудь командира авиадивизии. А ведь совсем недавно разговаривали, шутил Иван Иванович… Черт, неужели это связано?
– А зачем это товарищу генералу капелька паранойи?
– А как же, товарищ генерал-лейтенант, приграничный округ, – майор вполоборота повернулся в кресле, заглядывая Смушкевичу прямо в глаза, – вдруг с сопредельной стороны бомбардировщик прилетит и десяток самолетов сожжет… или комиссия какая нагрянет. Аха! Чего ты дернулся, Яков Владимирович?! Знаешь про комиссию?
– Иван упомянул, – неожиданно тихо, осипшим голосом произнес Смушкевич.
Так же, как когда-то давно на Халхин-Голе, у Якова запылали уши. Человек, сидящий в мягком соседнем кресле, давил взглядом, ломая барьеры субординации. Мобилизоваться и ответить так же резко, по-истребительски, мешал, как ни странно, именно разговор с генерал-майором Копцом.
Иван Иванович позвонил буквально вчера вечером и с шутками, как анекдот, стал рассказывать про нагрянувшую в его владения с проверкой совместную делегацию планово-бюджетной комиссии Верховного Совета и наркомата госконтроля. И хотя сначала все, конечно, перепугались, оказалось, в составе делегации нет ни одного летчика. Возглавляет объединенную комиссию Кузьма Иванович Айкашев, стахановец и станкостроитель, но в делах авиации, мягко говоря, человек не очень сведущий.
Но это еще что, смеясь рассказывал генерал Копец, есть там один кадр, без слез не взглянешь. То ведро краски на себя опрокинет, то случайно закроет себя в кабине новейшего истребителя МиГ-3. А вчера так вообще чуть пожар не устроил, да так, что самого в госпиталь отправили.
Теперь у генерал-лейтенанта все сильнее крепло нехорошее предчувствие. Хрен с ним, с Копцом. Копец дурак, если не понимает, что комиссия может быть пострашнее налета вражеских бомбардировщиков. Дай-то бог, если заденет только Западный военный округ.
Виктор так же неожиданно откинулся на свое место и с веселой яростью, с какой кидаются под танк, зажав в каждой руке по гранате, спросил:
– А хочешь выводы этой комиссии почитать? Тебя как генерал-инспектора ВВС и помощника начальника Генштаба это напрямую касается.
– Лучше скажи мне, майор, какую краску ты на себя пролил?!
– Разумеется, красную.
Самойлов снова раскрыл портфель и, достав картонную папку, небрежно сунул ее в руки Смушкевича.
– Думаешь, удар держать умеешь, Яков? На вот, почитай, а потом поговорим. Читайте, читайте, то-ва-рищ ге-не-рал-лей-те-нант. Не надо меня взглядом испепелять, прочитаете, вот тогда и обсудим.
Яков, еле сдерживая себя от злости, открыл папку. Хорошо, он ее прочитает, но наглому майору потом припомнит. Похоже, Самойлов окончательно зарвался.
Генерал взял одну справку, внимательно ее прочитал, затем вторую. Еще несколько прочитал не так внимательно и начал бегло просматривать документы чуть ли не по диагонали. Постепенно в голове начала складываться картина ВВС ЗапВо, как она виделась членам комиссии, и это было ужасно…

…боевая подготовка частей ВВС ЗапВО проводится неудовлетворительно. Налет на одного летчика с января по март 1941 г. составляет в среднем только 12 часов. Ночным и высотным полетам летный состав не обучен. Сорвано обучение летчиков стрельбе, воздушному бою и бомбометанию. Командующий ВВС округа т. Копец, прикрываясь объективными причинами, проявил полную бездеятельность в организации подготовки аэродромов зимой 1940/1941 г. для полетов на колесах… 
За зимний период 1941 года в частях ВВС Западного военного округа боевая подготовка и боевая готовность находятся в неудовлетворительном состоянии… сорвано обучение летчиков бомбометанию, воздушной стрельбе, воздушному бою, маршрутным полетам, высотным, слепым и ночным полетам… 
…Летчиков, не летающих на боевом самолете, по состоянию на 1 марта 1941 года – 517 чел. 
…41-й истребительный полк на самолетах Миг-1 не летает, хотя имеет 31 самолет… 
…33-й истребительный полк самолеты Миг-3 не осваивает, а держит их на открытых аэродромах, делая самолет непригодным к боевому применению… 
…Одновременно с плохими результатами боевой подготовки в округе резко выросла аварийность. При катастрофах убито 19 человек и ранено 28 человек; аварий имеется 24, поломок и вынужденных посадок – 83… 
…В течение зимнего периода в частях 9-й авиадивизии не проведено ни одного учения по взаимодействию со средствами ПВО. Не проведено ни одной тревоги с вылетом истребителей. Управление истребителями в воздухе с командного пункта ПВО совершенно не отработано, радиосвязь не используется, и летчики в радиоуправлении не тренируются… 
…Инспекцией по 4 проверенным авиабазам было установлено, что имущество, авиабомбы и боеприпасы хранятся неудовлетворительно. В результате проверки баз 9-й и 10-й авиадивизий при проверке было установлено снова много безобразий и недостатков… 
…Вопросами боевой готовности частей т. Копец занимался плохо, вследствие чего инспекцией было обнаружено, что почти все части ВВС ЗВО небоеспособны: пулеметы не пристреляны, бомбодержатели не отрегулированы, части боевым применением не занимаются; боевая готовность по тревогам не отработана. 
В апреле было установлено, что вся 10-я авиадивизия бензина в неприкасаемом запасе не имеет, а часть самолетов стоит без бензина в баках. 11-я авиадивизия ЗВО имела только половину положенного бензина в неп. запасе. 
…Все это известно генерал-майору Копцу, но мер им не принимается .
И так далее и так далее и так далее. Не имеют… не проводились… не изучались… не пресекались…

Яков сглотнул, с трудом проталкивая слюну через пересохшее горло. Однозначно генерал-майор Копец после такой проверки на своем посту не усидит, и это в лучшем случае. Но сейчас не о Копце нужно думать.
Факты, отмеченные в этих справках, сами по себе были для Смушкевича не новы, и появились они не вчера. Начни работать такая комиссия, скажем, в Прибалтийском ВО, то результаты могли оказаться и похуже. Но вот подача материала, акцент на то, что это не отдельные недостатки, а система. А эта привязка катастроф к деньгам! Разбитый самолет – столько, родственникам погибших – столько, подготовить новый экипаж – столько. Колоссальные же суммы! Тут трибуналом дело пахнет, и не только для Копца.
9-я, 10-я и 11-я авиадивизии армейского подчинения, командиры генерал-майор Черных, полковник Белов, полковник Ганичев. Значит, их тоже под суд?!
Да хрен с ними, с Копцом и с комдивами! Тут со всех спросят, а с него да с Рычагова как бы не с первых!
Спокойно, Яша, спокойно. Во-первых, Самойлов не просто так меня позвал, есть у него что-то. Во-вторых, сначала послушаем, что он скажет. Узнаем, как оценивает ситуацию друг мой Витюша. А гезунтэ холэрэ дир ин бойх.
– Вижу, ознакомился, Яков Владимирович.
– И зачем вы это мне показываете, товарищ майор, – не принял тона Смушкевич, – ответственностью напугать хотите? Так я не из пугливых.
– Признаюсь, была такая мысль. Но вас же, тащ генерал-лейтенант, не согнуть, сломать только можно. А мне помощь от вас нужна.
– Какая помощь?
– Военно-воздушные силы страны спасать. Один я не вытяну. Только давайте сначала я вам расскажу, какие события эта папка запустит, и к каким последствиям для руководства ВВС это в итоге приведет. А потом уж сами решите, товарищ генерал-лейтенант авиации , – майор выделил последнее слово интонацией, – помогать мне или разойдемся, как в море корабли.
– Хорошо. Только кратко, майор!
– Кратко! Будет вам кратко. Вы, товарищ генерал-лейтенант, думаете, что такое млядство только в одном округе? Так смею вас уверить: ни черта! Вам, товарищ генерал-инспектор, не докладывали, что случилось в 29-й авиадивизии?
– Нет.
– В прошлом месяце там пропал самолет, летчик – младший лейтенант Кошляк. Так командование дивизии забило болт на его поиски.
– Какой болт?
– Большой и толстый! – майор рубанул ладонью по локтевому сгибу левой руки. – Дивизия дислоцируется на юге Хабаровского края. Наверное, поэтому господа командиры решили, а зачем его искать, сам с попутками вернется. Несколько дней назад, случайно, во время учебного полета, недалеко от населенного пункта Федось-евка был обнаружен самолет Кошляка. Так вот, он восемь дней ждал, когда его найдут, и письма писал. Я как вживую вижу этого продрогшего молоденького лейтенантика, сидящего в кабине. Сначала каждую минуту в даль вглядывался, не показались ли черные точки поисковой партии на горизонте, не пролетел ли в небе самолет его дивизии. Потом все реже и реже по сторонам смотреть стал, скукожился, чтоб тепло сохранить, каким-то куском брезента укрылся. На восьмой день письма родным написал, попрощался. А на девятый день не погиб, как летчик-истребитель, защищая родину, а сдох, как никому не нужная шелудивая собака, от голода и холода! И так мне хочется в морду вам дать, товарищ генерал-лейтенант, дважды Герой Советского Союза.
– Я об этом случае ничего не знаю. Я разберусь, и виновные будут наказаны самым строгим образом.
– А то, что каждый год мы теряем более пятисот самолетов только в авариях, ты тоже не знаешь?! Две авиадивизии просто так коту под хвост! Может быть, для повышения обороноспособности нам лучше десяток хенералов к стенке поставить?
– Это не от меня зависит.
– А от кого? От пехотного майора?
– Я сказал, что я разберусь!
– Так это только половина сказки. Комиссия не армейская, так что на этот раз все дойдет до ЦК. Кто сядет, кого снимут, не мне решать, но, думаю, за пределы Западного округа репрессии не выйдут. Только это еще будут цветочки.
– Выйдут! Я лично прослежу, чтобы всех причастных к смерти этого младшего лейтенанта наказали. И постараюсь выяснить, почему я ничего об этом инциденте не знаю, а начальник сержантской школы знает.
– Ну, это просто, есть у меня на восемьдесят третьем авиаремонтном заводе хороший знакомый. Вот он и поделился информацией.
«Или в наркомате внутренних дел, – подумал Самойлов, – но зачем тебе это знать, товарищ генерал».
– Ясно. Почему цветочки, майор?
– А ягодки будут, когда снег сойдет и взлетные полосы начнут просыхать.
– Объясни!
– Неужели не понятно? Всю зиму самолеты, считай, не летали. На лыжах, сам знаешь, запретили, а расчистить полосу многие не смогли или не захотели. В частях по двадцать процентов летчиков, которые вообще не летали на боевых самолетах. А сколько тех, кто летал по разу-два, а сколько осенью последний раз в небо поднималось? А тот же генерал Черных начнет план гнать, сокращая время и на обслуживание самолетов, и на подготовку молодняка. Или не так будет, товарищ генерал-лейтенант авиации?
– Может, и так. И что? Говори уже, – с примирительными нотками в голосе спросил Яков.
Зная систему гораздо лучше майора, да еще изнутри, Смушкевич вдруг ясно осознал, что так все и будет. Стремясь наверстать упущенное зимой время, все, от командующих корпусами до рядовых комэсков, будут торопиться и допускать ошибки. А это неизбежно приведет к всплеску аварий.
– А что говорить? В конце апреля, самое позднее в начале мая, у кого-то не выдержит терпение. Думаю, кто-то из ЦК, возможно, Шахурин или Каганович, скажут: «Да что такое?! Мы строим-строим, а они ломают-ломают». И папочку, что вы, Яков Владимирович, сейчас в руках держите, снова откроют. Только в этот раз, готов на ящик коньяка спорить, снимут Рычагова, тебя, Штерна и наиболее «отличившихся» командующих ВВС округов.
– Отличившихся?
– Ну в кавычках же! Аварий в округе будет значительно больше среднего, или крупная катастрофа случится, или еще какое ЧП. Вот снимут, значит, и будут думать, что с вами делать: просто из армии турнуть или срок дать.
– И мне, значит, срок светит? Я правильно понимаю?
– С этого момента, Яков Владимирович, вам придется поверить мне на слово, ибо ни я не смогу доказать свои слова, ни вы как-то их опровергнуть.
– Война, значит?
– Война.
– Упертый ты, Виктор.
– Почему упертый? Последовательный. Да, сейчас кажется, что вся Европа и часть Африки в огне. Но с югославами и греками к лету немцы разберутся. В Африке логистика вообще не позволяет крупные силы иметь. Мышиная возня, судьба колоний всегда в Европе решается. Сейчас у Англии вроде бы пятнадцать линкоров, пятнадцать тяжелых крейсеров и, кажется, пять или шесть авианосцев, плюс Америка за спиной. У Германии три линкора, один почти достроен, шесть тяжелых крейсеров. Авианосцев нет вообще. Я повторял и повторяю: пока флот немцев хотя бы не сравнится с британским, все планы нападения на Англию – фикция. Но доказать я ничего не могу, сам понимаешь.
– Хорошо, допустим, война.
– Тогда выходит следующее. Вы под следствием, а руководство страны осознает, что война будет в этом году, что она практически на пороге. И смотрит, как ВВС РККА подготовлена, уже совсем другими глазами. Взаимодействие с ПВО отвратительное. Связь с ВНОСами отвратительная. Радиофикация авиации практически отсутствует. То есть цельной структуры противовоздушной обороны страны просто нет. Есть отдельные авиационные соединения с весьма посредственной эффективностью.
– Так уж и посредственной?
– Яков, глаза открой! И-15 уже сыплются от старости, МиГи не освоены. Налет у пилотов просто курам на смех. А сколько брака с заводов в войска идет! Нет, товарищ генерал-лейтенант, это я еще сильно завысил оценку, назвав эффективность посредственной. В общем, совершенно справедливо всю верхушку ВВС ЦК захочет поставить к стенке.
– И что же товарищам из ЦК помешает?
– А ничего не помешает. Только вот формулировочка будет другая. Нельзя же за месяц до войны сажать вас за развал авиации. Поэтому или «троцкистский», а еще лучше «испанский» заговор.
– Это вздор! Ни в каких заговорах я не участвовал и не собираюсь участвовать! Я коммунист! Верный ученик партии и товарища Сталина! Вот, значит, зачем весь этот разговор. Провокация!
– Яков, окстись. Какая провокация? Оглянись вокруг. Мы тут вдвоем, даже мои парни из-за шума моторов не слышат, о чем разговор.
– Да?! А зачем ты тогда затеял весь этот разговор?
– Я же говорю, мне нужна помощь.
– И какая, позвольте спросить?
– А ты знаешь, что в переводе с французского «генерал-инспектор» значит «палкой по башке»?
– Чего? – переспросил сбитый с толку Яков.
– Та вакханалия, что сейчас творится в авиации, возможна только в трех случаях: начальство – предатели, дураки или лентяи. Причем лентяи не только в прямом смысле слова, но и интеллектуальные. Последнее и к тебе, Яков, относится. Глаза замылились, и кажется, что все в порядке, все идет своим чередом. Падают самолеты, так всегда падали, нет радиостанций на машинах, так никогда не было. Или вон Копец лично на истребителе по аэродромам носится. Отличный комполка был бы, а его на округ кинули. Ему ли систему ломать.
– По-твоему, генерал Копец – дурак?
– По-моему, опыта у него нет такой махиной руководить. И если честно, мне похрен, почему сейчас так, а не иначе. Прошлое мы не изменим, но у нас есть еще несколько месяцев. И у тебя есть два варианта. Или плюнуть на все мной сказанное, тогда пусть все будет как будет. Или взять палку и бить по башке всех, от командующих округами до последнего комполка, пока они не приобретут рефлекс выполнять приказы. Мы подняли документацию, которая идет в дивизии из НКО и Генштаба, так всем буквально на все насрать.
– Стоп, Виктор! Меня же скоро, по твоим словам, расстреляют!
– Это если ты в сторону отойдешь. Я сказал Мехлису, что проверка согласована с тобой.
– Что?!
– То. Да, рискнул. Но ты мне нужен позарез. Решай. У тебя шанс вскочить, так сказать, на подножку. Мы это представим так, что ты видел эти безобразия, но через Рычагова сделать ничего не мог.
– А как же Павел Васильевич?
– Ну кто-то же должен ответить. Но если начинать сейчас, то даже его не расстреляют, а просто понизят; считай, жизнь ему спасешь.
– То есть моя роль – утопить начальника Главного управления ВВС РККА?
– Да нет же! Твоя роль – за несколько месяцев из аморфной, почти не связанной массы авиасоединений создать структуру, способную дать отпор люфтваффе. Справишься – спасешь и сослуживцев, и себя с семьей. А до кучи еще жизни сотен летчиков и десятков тысяч мирных жителей.
– А Рычагов?
– А замерзший младший лейтенант Кошляк?
Оба командира замолчали, вымотанные нервным тяжелым разговором.
– У тебя, конечно же, есть план.
– Относительно тебя или ВВС?
– Давай сначала про авиацию.
– У меня есть общая концепция, но претворять ее в жизнь придется тебе. И сразу скажу, до начала войны всё ты не успеешь.
– Обнадежил.
– Борис, будь добр, принеси портфель, – крикнул Самойлов вглубь салона.
Один из сопровождающих майора поднялся и направился к ним, держа в руках портфель непривычной угловатой формы. При ближайшем рассмотрении Яков с удивлением понял, что это скорее переносной сейф, обтянутый кожей, да еще пристегнутый довольно толстой цепочкой к запястью Бориса.
– Так, так, стоп, – запротестовал Смушкевич, увидев, как майор вытаскивает из «сейфа» картонную папку, – давай вкратце, своими словами самое основное.
Не спеша убрав папку обратно, майор чуть пожал плечами, как бы извиняясь перед сопровождающим.
– Зато ноги размял, – улыбнулся в ответ Борис.
Дождавшись, когда боец вернется на место, майор повернулся к Якову.
– Первое. Дисциплина. Дураки должны отсеяться, а предатели и лентяи, если таковые окажутся, должны бояться не выполнить приказ.
– Так понимаю, ты не сомневаешься, что и первые и вторые будут. И как же я их заставлю эти приказы выполнять? Сейчас, как мы видим, с этим не очень.
– Если необходимо, направь своего человека в штаб каждого корпуса, каждой авиадивизии, и пусть там знают: малейший саботаж или трусость закончатся трибуналом. Если надо, с Берией согласуй.
– Не слишком ли круто забираешь, товарищ майор? – Смушкевич поежился, начиная нутром осознавать, что Виктор ему не врет и не запугивает. Если весной количество аварий увеличится, то дело и для него, и для Павла Васильевича Рычагова реально может кончиться скверно. А с чего бы им не увеличиваться, если самолеты зимой практически не летали. А каков реальный налет летчиков, он знал лучше Самойлова и без всяких справок и комиссий.
– То есть жалованье получать, летную пайку жрать да кожаные регланы носить – это мы можем, а ответственность нести нет? Один пропущенный к городу вражеский бомбер – это же целый квартал! Или цех, или мост! Нет у нас времени миндальничать, как ты не понимаешь?! Палкой! И по башке!
– Хорошо. Понял я твою мысль. Не скажу, что вот сейчас ее полностью разделяю, но дисциплину нужно укреплять, это однозначно. И если понадобится, то меры будут жесткие. Дальше.
– Второе. Создание воздушных армий по принципу «один фронт – одна армия».
– Это мы с тобой обсуждали, я не против. Но, сам понимаешь, не мне это решать.
– Но ты должен поставить вопрос ребром и давить. Как компромисс – можно создать сначала пробную армию в одном из особых округов. Да и опыт есть.
– Армии особого назначения, которые в прошлом году переформировали в авиацию дальнего действия?
– Да.
– Хорошо. Кстати, помнишь в Монголии к штабу ВВС был приписан летчик, который на «Дугласе» летал?
– Весьма смутно.
– Александр Голованов, здоровенный такой. Его фото даже на обложке «Огонька» опубликовали, как «летчика-миллионера»!
– Голованов? Слушай, я же хотел с ним поближе сойтись, да все руки не доходили. Потом ранение это. Ну и что с ним?
– Не поверишь! Очень башковитый мужик оказался. Работал до недавнего времени в Москве в управлении ГВФ. Так вот, он настаивал, что обучение летчиков дальней бомбардировочной авиации совершенно недостаточно.
– А сейчас не настаивает? Почему?
– Так я ему посоветовал письмо лично товарищу Сталину написать.
– И?
– И теперь он командир 212-го полка дальнебомбардировочной авиации в звании подполковника.
– Вот оно что. Надо с ним незамедлительно познакомиться.
– Познакомишься. Что у нас дальше?
– Дальше у нас унификация авиадивизий. Никаких смешанных, только специализированные.
– Координировать совместные действия таким дивизиям будет сложнее.
– В рамках воздушной армии самое то.
– Когда эти армии еще будут? Короче, я твое мнение услышал, пока отложим. Давай дальше.
– Звено из двух «двоек».
– Согласен.
– Радиофикация. Нормальная рация должна стоять на каждой машине. На каждом мало-мальском аэродроме радиоузел с рацией. Что у нас сейчас, ПАР?
– Да. Только где их напастись на все аэродромы-то?
– Требуй! Кроме аэродромов, посты ВНОС должны быть оборудованы радиосвязью.
– Всё, всё, всё! Хватит! Я уже понял, что ты смерти моей хочешь!
– Да знаю я, какая в стране напряженка со связью. Провода плетеного и того нет. Яков, ты должен костьми лечь, но авиацию связью обеспечить.
– Это нереально. Летчики сами не включают рации, там же сплошной треск.
– Треск потому, что их не экранируют как следует. Надо инженеров трясти. Так, ладно, давай сейчас спорить не будем. Ты просил кратко, я тебе рассказываю. А если по каждому пункту начнем дискуссию вести, то нам нужно в Америку лететь, чтоб времени хватило.
– Хорошо.
– Какой там у нас пункт?
– Шестой вроде.
– Шестой так шестой. Развитие аэродромной сети. Маскировка, капониры, зенитное прикрытие нормальное.
– Это все понятно, только опять – где взять на все это средства, людей и время?
– Пусть не все, но что-то можно сделать и за счет ресурсов самого аэродрома. Пусть вкалывают, меньше пить будут. А для тех, кто не хочет вкалывать, у тебя есть волшебное средство.
– Аха-ха, я понял! Палка!
– Да. И вообще, не думай, что ты один будешь. Я в меру своих возможностей буду помогать.
«Знать бы эту меру», – про себя усмехнулся Смушкевич.
– Думаешь, что с танками или артиллерией у нас лучше, – усмехнулся Самойлов, – но везде мне просто не успеть. Так что я тоже сосредоточусь на ВВС.
– Почему авиация?
– На данный момент это самый современный и самый высокотехнологичный род войск. И самый важный на начальном этапе войны.
– Прям так и самый?
– Нет, понятно, что без пехоты никуда. Артиллерия – бог войны. Фронт будет прорываться механизированными соединениями. Это все ясно. Авиация сама по себе только компонента вооруженных сил, с этим не поспоришь. Но давай предположим, что я прав и немцы начинают войну внезапно и вероломно.
– Хорошо, предположим.
– Выходной день. Раннее утро, еще темно, на часах начало четвертого. Через несколько минут начнется артиллерийский обстрел. Легкая полевая гаубица калибра 105 миллиметров бьет на двенадцать километров. Тяжелая 150-миллиметровая хреначит на тринадцать, зато снаряд у нее в два с половиной раза больше. Есть в вермахте чудовищные осадные пушки, стоящие на железнодорожных платформах. Калибр 210 миллиметров, а дальность стрельбы более тридцати километров.
– Так.
– Но мы смотрим в небо и видим, что границу пересекает даже не эскадра, а одна бомбардировочная авиагруппа – тридцать шесть самолетов «Хенкель-111». Крейсерская скорость порядка трехсотпятидесяти километров в час, бомбовая нагрузка две тонны. Если, допустим, самолеты вылетели с Варшавского направления, то от границы до Минска будет чуть меньше четырехсот километров. Грубо говоря, через час после пересечения нашей границы на город упадет семьдесят две тонны бомб. Или не на город, а на мосты, заводы и фабрики. Вот, Яков, положа руку на сердце, скажи мне: смогут сейчас наша авиация и войска ПВО такой налет остановить?
Генерал-лейтенант нервно сглотнул. Яков никогда не страдал отсутствием воображения или неумением сопоставлять факты. В четыре утра в выходной день? Допустим, посты ВНОС их засекут. А вот смогут ли они оперативно донести информацию до истребительных частей? Если судить по выводам комиссии, далеко не факт. Поверят ли им там? Опять не факт. Сам бы Яков приказал поднять звено истребителей и найти эту группу. Это если бы был ранним утром выходного дня на аэродроме или в штабе. Пока истребители их найдут. Если найдут… Связи с землей нет, значит, нужно садиться. Чужой аэродром, там опять придется тратить время на объяснение ситуации. Потом истребителям нужно связываться с ним: дозвонись они до частей ПВО Минска, их бы просто послали, подумав, что пьяны. Черт, а в это же время начнется артиллерийский обстрел. Вообще такой начнется тарарам.
– Не знаю. Не уверен.
– Да и неважно. Немцы не дураки, поэтому они сначала не города за триста кэмэ от границы бомбить будут, а высыплют эти семьдесят две тонны на аэродромы Западного округа. И, сам понимаешь, авиагруппа в люфтваффе не одна. Как думаешь, после такой обработки сколько, скажем, к обеду у генерала Копца самолетов останется?
– Мрачные ты картины рисуешь, Виктор. Но в таком деле, как ты там говоришь, лучше перебдеть, чем недобдеть. Если будет так, как ты говоришь, это будет кошмар. Зенитное прикрытие, капониры, маскировка – это как раз то, что нужно. И связь! Связь даже важнее. Хорошо, я займусь этим вопросом вплотную. У тебя всё?
– Нет. Еще два пункта, самые трудные, пожалуй.
– Давай, Виктор, просто озвучь, и всё.
– Седьмой пункт. В особых округах, в Московском и Ленинградском округах должны быть только боеготовые облетанные самолеты и только обученные летчики. Поясню свою мысль. Скажем, новый МиГ идет не сразу в 41-й ИАП, где стоит и гниет под открытым небом, а в летный центр где-нибудь под Рязанью. Там опытный летчик-испытатель его облетает и даст заключение: брака не обнаружено, все системы работают нормально. После этого прибывает пилот из действующей части, из того же 41-го ИАПа, и спокойно переучивается. Тогда ты точно будешь знать: если в части числится, скажем, сто самолетов, то уж девяносто точно по тревоге взлетят.
– Мысль дельная. Но ты понимаешь, какие придется для этого титанические силы задействовать. А время! Времени точно не хватит до осени.
– А ты все спокойно просчитай, обоснуй и к товарищу Сталину обратись. Для начала хотя бы один такой центр, в качестве эксперимента, создать. Хотя бы для Москвы.
– Так, давай последний пункт. А то уже охота парашют схватить и выпрыгнуть куда глаза глядят, только подальше от тебя.
– Единое информационное поле, совместное с ПВО на всех угрожающих направлениях. Для начала хотя бы от Черного моря до Балтики. Это значит…
– Да знаю я, что это значит! Значит, пост ВНОС по рации передает сообщение на аэродром, где истребители базируются. Те сразу штаб дивизии извещают, дальше по цепочке округ, затем Москва.
– Ну, примерно так. Только посты ВНОС – это позавчерашний день. Полагаться только на зрение и слух, указывать направление врага полотнищами, расстеленными на земле – каменный век какой-то. Ты же слышал про радиолокаторы РУС-1 и РУС-2?
– О господи! Зачем ты послал на мою голову этого гоя!
– Чтобы спасти одного еврея, его семью и множество других советских людей. Так что решили, товарищ генерал-лейтенант авиации?
– Тебе ведь мало будет одной моей подписи. Ты хочешь, чтобы я еще что-то сделал. Что?!
– Разворачиваем самолет и садимся на любой аэродром Московского округа. А там ты как генерал-инспектор проводишь учения в обстановке, максимально приближенной к боевой. Пусть пару суток поработают на пределе возможностей. А потом посчитаем, сколько самолетов останется в строю, а сколько по тем или иным причинам выбудут.
– Почему Московский округ?
– По имеющейся информации, генерал-лейтенант Пумпур, мягко говоря, занимаемой должности не соответствует. Вот пусть идет с Копцом на понижение, а ты поставишь своего человека и будешь эксперименты экспериментировать.
– Жестокий ты человек, майор.
– Решай, Яков!
«Легко сказать – решай. Заключение комиссии да слова Самойлова – и на этом основании рискнуть карьерой? Положим, предыдущие проверки авиация Западного округа проходила на отлично. Если он не ошибается, 9-я САД вообще одна из лучших в стране. С другой стороны, Самойлову же до фонаря, как летчики строем маршируют или в какой цвет казармы окрашены. Он же въедливый, как вошь, обязательно до сути доберется. Тут ведь главное, в каком свете и кому эти выводы будут озвучены. Лично товарищу Сталину? Скорее всего. Майор против Кулика выстоял, а Рычагов-то похлипче будет в плане всякого такого подковерного. А если я проведу эту проверку боеготовности, то, считай, с майором буду повязан. Тогда нужно будет до конца идти. Черт, а ведь Московский округ тоже всю зиму не летал! Это сейчас что же, майор ждет аварию? Тогда после заключения по ЗапВо это как жирный восклицательный знак будет. А весной посыплется молодняк.
Так-с, а если я с Виктором? Он ведь не сомневается, что свалит Рычагова, значит, чувствует за собой силу. Откуда? Он ведь со мной сейчас точно не как представитель Сталина или Берии говорит. Им со мной возиться смысла нет. А ему есть. Почему? Потому что никого у него в авиации сопоставимого со мной по влиянию нет. Если он реально хочет все эти реформы провести, я ему, получается, нужен позарез. Правильно, он так и говорит. Мы с ним за этот год более-менее сработались, я ему в роли начальника ВВС определенно предпочтительней Рычагова. А человек, который такие реформы провернет, в историю авиации попадет однозначно. Так, не отвлекаться.
Выбор простой: не поддерживаю майора – меня расстреляют. Поддерживаю – становлюсь реформатором ВВС, если, конечно, сразу из армии не турнут, как нашкодившего котенка. И сделать я его должен, основываясь только на словах Самойлова. Вот и думай. С другой стороны, а так ли я рискую, проведя эту внеплановую проверку какой-нибудь авиачасти Московского округа? Обвинят в излишнем рвении? Все пройдет хорошо, так хорошо. А если в самом деле в части проблемы с боеготовностью, так моя прямая обязанность – эти факты вскрывать».
Генерал-лейтенант авиации товарищ Смушкевич поднялся с кресла и повел плечами. Если бы он видел себя в этот момент со стороны, то поразился бы, как изменилась его осанка и заблестели глаза.
– Ноги затекли, Яков Владимирович?
– Да. Пройдусь до пилотов. Мы меняем курс.

Глава 14 
ВВС или самолетики?
Часть 3. Кузнечики – Кремль

28 февраля 1941 г. Подольск. Аэродром Кузнечики 
Уже на подлете к Москве пилот вызвал Смушкевича в кабину.
– Чего там у вас еще?
– Кузнечики запрещают посадку, товарищ генерал-лейтенант.
– Кто?! Ты пьян, капитан?
– Аэродром так называется, товарищ генерал-лейтенант. Кузнечики.
– Так и говори. Почему запрещают?
– Не знаю, может быть, полоса не расчищена или по метеоусловиям.
– Долбодятлы. А сесть сможешь?
– Смогу, товарищ генерал-лейтенант.
– Так садись. А почему я тебя раньше не видел, капитан? Новенький?
– Да, товарищ генерал-лейтенант. Перевелся с Украины из 226-го бомбардировочного полка.
– Говори «Яков Владимирович», от твоего «тащгенралейтенант» зубы сводит. А что ж тебе на Украине не служилось?
– Жена у меня из Подмосковья. Сына ждем.
– Сына – это хорошо. Звать-то тебя как?
– Капитан Мишин Николай Николаевич.
– Ладно, сажай самолет, Николай. Не буду отвлекать.
Уже взявшись руками за перегородку, Смушкевич обернулся. До Москвы оставалось еще 20–30 километров, но весь горизонт уже занимал гигантский мегаполис. Город рванул вширь, и с высоты огромное количество строек сливалось, теряло индивидуальность, но создавало впечатление чего-то грандиозного, необратимого.
– Николай, а ты сообщил им, что я на борту?
– Еще нет, Яков Владимирович.
– А ты знаешь, и не сообщай.
Аэродром под Подольском Смушкевич выбрал для проверки практически наугад, просто тот был прямо по курсу. Ничего особенного о 28-й смешанной авиадивизии, которая там базировалась, генерал-лейтенант сказать не мог, обычный середнячок.
Но то, что аэродром, находящийся практически под боком у Москвы, не готов к приему транспортного самолета, его даже не разозлило, а обескуражило. Как так?
Всю обратную дорогу Смушкевич и Самойлов спорили, обсуждая предстоящую реформу ВВС. И вот сейчас генерал-лейтенанту захотелось побыть наедине со своими мыслями. Поразмыслить не столько над предложениями майора, сколько над его личностью. Вопрос «Будет ли этим летом война?» становился ключевым для принятия любых решений.
То, что у майора есть идея фикс, знали многие, он, в общем-то, этого и не скрывал. Рапорты, предложения, постоянная гонка со временем. Кто-то крутил пальцем у виска, разумеется, за глаза, а кто-то, как тот же Ильюшин, говорил, что у майора не просто талант, а дар божий. Вот и думай.
Совершенно однозначно, чем бы ни закончилась эта история, Самойлов не друг. Союзник, как говорят за границей, партнер – возможно, но не друг. Теперь для Якова стало совершенно очевидно, что при необходимости Самойлов расправится с любым, невзирая на прошлые заслуги и личные отношения.
Но, несмотря на весь его пыл и, даже можно сказать, фанатизм, аргументы его очень убедительны. Без флота, хотя бы равного британскому, Германия высадиться на Остров не сможет. Можно было бы еще попытаться, имея подавляющее превосходство в воздухе. Но как показала «Битва за Англию», там у них по большому счету паритет.
Яков Владимирович в свои без малого сорок лет успел прожить трудную, насыщенную событиями жизнь. Был не единожды ранен в Гражданскую, побывал в польском плену, в апреле 1938-го сильно поломал ноги в авиакатастрофе, занимал высшие командные посты в ВВС РККА. Испугать и сломить его было трудно, если вообще возможно.
Сейчас мысли Якова раз за разом возвращались к семье. Лишиться должности, звания и наград он не боялся. Но вот жена и дочка! Потеряв младшую по нелепой случайности, Смушкевич крайне остро осознавал хрупкость человеческой судьбы. И если для спасения семьи нужно навести в авиации дисциплину, он будет «бить палкой по башке», невзирая на лица.
– Яков Владимирович, сядьте, пожалуйста, мы заходим на посадку.
– Хорошо.
Генерал-лейтенант шагнул в салон, но не прошел к майору, а сел в первое попавшееся кресло, ему нужно было многое обдумать.
Еще весной 1938-го, незадолго до аварии, журнал «Большевик» напечатал его статью «Авиация в предстоящей войне», где предлагалась централизация управления авиацией. Воздушные армии были созданы, но не прошли проверку Зимней войной. Было решено, что такая авиационная структура слишком громоздка и плохо поддается управлению. И вот сейчас майор предлагал снова поднять этот вопрос.
Один фронт (округ) – одна воздушная армия. Что нужно сделать, чтобы армия перестала быть громоздкой? Конечно, оптимизация структуры и связь. По обоим вопросам у него есть что сказать руководству страны. Что же касается связи, то майор, зациклившись на радио, совершенно необоснованно забывает о старых добрых гонцах. Пакет по радио, между прочим, не очень-то передашь, а в авиации как раз все условия для использования фельдъегерей.
Самолет коснулся взлетной полосы, но генерал-лейтенант этого даже не заметил. Мыслями он был в Западном округе, а вернее, над ним. С высоты птичьего, хотя правильнее будет сказать бомбардировочного, полета он рассматривал аэродромы Белостокского выступа.
Если Самойлов не ошибается насчет сроков начала войны, то не ошибается он и в том, как будет нанесен первый удар. А вот тут, каким бы талантливым ни был майор Самойлов, процессы, происходящие в авиации, он, генерал-лейтенант Смушкевич, знает гораздо лучше. Майор проинспектировал несколько аэродромов, выявил ряд недостатков. И даже смог на основании этих весьма неполных данных каким-то чудом написать весьма годную программу.
А как быть с тем фактом, что в округе из 38 авиаполков 25 созданы в конце прошлого года?
Додумать свою мысль генерал-лейтенант не успел, самолет повело вправо, разворачивая боком. Мелькнула паническая мысль: «Сейчас навернемся». Но испугаться товарищ Смушкевич тоже не успел.
«Дуглас», теряя скорость, снова начал двигаться носом вперед. Самолет съехал с взлетной полосы и, утопая колесами в снегу, быстро остановился.

Дежурный по аэродрому старший лейтенант Иван Долгих выскочил из полуторки, чуть не поскользнулся и от души выматерился. Выдохнул, сплюнул и высокими скачками, по колено проваливаясь в снегу, двинул к нежданно-негаданному самолету.
– Куда вы прилетели, черти?! Сказано же, закрыт аэродром. Закрыт! Вы вообще кто такие?! – Голос Долгих, вначале такой звонкий и сердитый, звучал все тише и неуверенней, а последняя фраза была произнесена уже совсем с просительной интонацией.
Молчащие и чем-то неуловимо похожие друг на друга лейтенанты вызывали у него необъяснимое чувство дискомфорта. Ухмыляющиеся и даже немного вальяжные, в шинелях из дорогого сукна, но одновременно с цепкими холодными глазами и плавными скупыми движениями. А когда он разглядел у одного из них угловатый кожаный чемоданчик с уходящей в рукав шинели стальной цепочкой, то надежда на то, что это просто случайный самолет, севший на их аэродром из-за какой-то неисправности, растаяла, как дым на ветру.
– Дежурный по аэродрому старший лейтенант Долгих, – перешел на официальный тон Иван.
– Ну здравствуй, дежурный. – Вслед за голосом из самолета показался человек в драповой генеральской шинели нараспашку.
Долгих сглотнул и снова пересчитал звезды на петлицах.
– Здравствуйте, товарищ генерал-лейтенант! – Оторвав наконец-то взгляд от звезд и подняв голову, дежурный осознал, кто пожаловал к ним в гости.
– Почему не приняли самолет?
– Товарищ генерал-лейтенант, сами видите, полоса обледенела, – кивнул Долгих куда-то за спину Смушкевича, намекая на чуть не произошедшую только что аварию.
Генерал-лейтенант набрал побольше воздуха, собираясь заорать, секунду помедлил и выдохнул.
– Где комдив? Где командир полка?
– Истребительного или бомбардировочного, товарищ генерал-лейтенант?
– Оба! – ледяным тоном, еле скрывая подступавшее раздражение, прошипел генерал.
– В Подольске они все, товарищ генерал-лейтенант, – ответил дежурный, проклиная судьбу, командиров и самого генерал-лейтенанта, вздумавшего прилететь именно в его дежурство.
– Почему не на аэродроме?
– Так полетов нет пока. – И, увидев, как багровеет лицо Смушкевича, поспешил добавить: – Техники снегоуборочной нет у нас, они за техникой поехали.
– Ты, лейтенант, охренел! За идиота меня держишь! – взорвался генерал, хватая дежурного за отвороты шинели. – Под трибунал…
– Яков Владимирович, глянь, какие у меня часы зачетные!
Долгих, мысленно уже попрощавшийся с карьерой, а заодно и со свободой, осторожно приоткрыл один глаз.
Неизвестный человек в белом с черными пятнами маскхалате необычного фасона совершенно непочтительно сунул руку под нос генералу, переключая его внимание на себя.
– Швейцария. Докса. Высший класс!
– Не ори. – Генерал отпустил Долгих и даже отошел на шаг назад. – И сколько же такой шик стоит для советского гражданина?
– Обижаете, товарищ генерал-лейтенант! Вот смотри, букофки «эф эл», означает «флиегнаммер», то есть летное снаряжение. Трофей это.
– Ясно. Только зачем ты мне ими в морду тычешь?
– Так мы уже пять минут времени потеряли. Пора боевую тревогу объявлять и время засечь. Посмотрим, насколько быстро товарищи командиры смогут вернуться.
Странный военный в форме необычного покроя и цвета без знаков различия наконец-то обратил внимание на старшего лейтенанта Долгих.
– К бою, боец! Высвистывай командование, чем быстрее они окажутся здесь, тем лучше будет для них самих. – И, видя, что дежурный мешкает: – Бегом! Время пошло!

А потом было общее построение, на которое, по приказу генерал-лейтенанта, вывели весь наличный состав базы, включая медиков и поваров. Тут-то всех скопом и осчастливили. Не подумайте чего плохого, просто товарищ Смушкевич объявил о двухсуточных непрерывных учениях в обстановке, максимально приближенной к боевой. Заключаться они будут в том, что аэродром двое суток будет выполнять задачи с максимальным напряжением сил. Главный и единственный параметр оценки боеспособности дивизии – сколько самолетов она сможет выпустить в небо сейчас и сколько по прошествии двух суток интенсивной работы. Остальное генерал-лейтенанта не волнует, хоть спирт на взлетной пейте. Конечно же, на такое заявление строй ответил дружным хохотом. Ведь товарищи летчики, авиатехники и даже связисты еще не знали, что их ждет.

День начинался весело. Генерал-лейтенант бегал, орал и матерился так, что молоко, наверное, скисало в самом Подольске. Он что-то постоянно требовал и приказывал, грозил трибуналом и дать в морду. В общем, вел себя как любой проверяющий, нашедший непаханое поле для придирок.
А майор просто ходил. Не кричал, не ругался, не повышал голос и не грозился, в отличие от товарища генерал-лейтенанта, «настучать по башке палкой». Указаний не раздавал, советов не давал, просто ходил, ни во что не вмешивался. Только спрашивал, а его «робот» иногда записывал что-то в блокнот.
«Роботами» Долгих прозвал сопровождающих майора лейтенантов. Один, тот, что с чемоданчиком на цепочке, сразу засел в «Дугласе», к которому тут же приставили охранение, а второй безмолвной тенью стал сопровождать своего командира.
И это почему-то вызывало у старшего лейтенанта Долгих большее беспокойство, чем все маты и угрозы генерал-лейтенанта Смушкевича.
Практически сразу, не дожидаясь приезда кого-то из дивизионного или полкового начальства и никого не спрашивая, майор приставил к себе Ивана в качестве «экскурсовода».
– Будешь объяснять, что тут как устроено. А то я в авиации ни бельмеса не понимаю, хоть подскажешь, где истребители, а где бомбардировщики, – нисколько не сомневаясь в своем праве приказывать, на глазах – изумленных командиров дивизии заявил майор.
А когда старший по званию из находящихся на аэродроме командиров, начальник штаба дивизии подполковник Котов посмотрел на Смушкевича, спрашивая взглядом разъяснений, то генерал-лейтенант неожиданно наорал еще и на него, обвинив во всех смертных грехах.
– Держись рядом, старлей, а то как я без тебя потом столовую найду, – усмехнулся пятнистый.
Комментировать приказ майора уже никто не рискнул.

Стартовали учения, если не сказать, что со скандала, то с большого конфуза точно. Долгих стоял рядом с майором и поэтому прекрасно слышал, как генерал-лейтенант ставил соединению первую задачу. От дивизии, не считая самого Ивана, были подполковник Котов, командир 1-й эскадрильи 51 ИАП капитан Ларин и заместитель командира 201-го СБАП капитан Трыкалюк.
– Для начала давайте что-нибудь простенькое, товарищи. Доставайте карты. Вы, товарищ Трыкалюк, поднимайте полк, боевая задача – долететь до аэродрома Плавск-71В. Это чуть южнее города Плавск в Тульской области. Нашли?
– Да, товарищ генерал-лейтенант, я знаю этот аэродром.
– Хорошо. Долетели, провели учебную бомбардировку аэродрома, вернулись. Все ясно?
– Ясно, товарищ генерал-лейтенант.
Смушкевич на секунду задумался и, почему-то посмотрев на майора, неожиданно предложил:
– В боевой обстановке присваиваю себе позывной «Мадрид». Всем называть меня только так. Подполковник – «Кот». Ларин – «Рата-1». Трыкалюк – «Бомбер-1».
Командиры, немного удивленные таким напором, переглянулись, а затем практически синхронно кивнули.
– Рата-1 сопровождает бомберы. Там расстояние в оба конца почти четыреста километров, так что в самый раз будет. Вопросы?
– У меня, товарищ… Мадрид.
– Спрашивай.
– Кто и как проконтролирует эффективность бомбометания?
– Да вы, товарищ подполковник, и проконтролируете. Возьмете один истребитель и будете держаться сзади и чуть выше. Потом честно и объективно доложите. В этом вылете, сказать по-честному, меня больше интересует количество техники, которую вы сможете послать на выполнение задания.
– Товарищ генерал-лейтенант, разрешите обратиться?
– Виктор, я же сказал: Мадрид, вот тебе ли объяснять?
– Так мне же вы позывной не присвоили, товарищ генерал-лейтенант.
– Обойдешься. Говори уже, чего у тебя?
– Не лучше ли будет связаться с этим аэродромом в Плавске? Во-первых, предупредим, что их бомбить будут, а то еще намочат портки от неожиданности. Во-вторых, пусть они и оценят точность бомбометания. А у товарища подполковника, как исполняющего обязанности командира дивизии, уверен, и на земле дела найдутся.
– Хорошо, так и поступим.
– Еще вопросы?
– Есть один, товарищ Мадрид, – выступил вперед капитан Ларин.
– Говори.
– На колесах с такой взлетной полосы сейчас не взлететь, а на лыжах же запрещено. Что делать?
– Отличный вопрос, товарищи командиры! Отличный! Своевременный и правильный. Только какого хрена вы его мне задаете?! – сорвался в крик генерал-лейтенант. – Это я вас должен спросить! Почему полоса не готова?! Где начальство?! Как вы воевать вообще собрались?! Под трибунал захотели?!
Долгих тогда немного струхнул: не каждый день тебе по два раза трибуналом грозят. И даже чуть-чуть порадовался тому, что майор назначил его своим помощником.
В общем, тогда все обошлось. Прокричавшись, товарищ Смушкевич постановил следующее. Два звена самых опытных истребителей взлетают на лыжах и летят по маршруту, будут разведчиками. А вот остальные чистят ВПП. А в итогах проверки будет указано, что по такое-то время дивизия могла совершать боевые вылеты только «на лыжах».
Шесть самолетов взлетели и скрылись за горизонтом. Проводившие их взглядом товарищи еще не догадывались, какая участь ждет оставшихся на аэродроме. А генерал-лейтенант Смушкевич не побрезговал сесть в раздолбанную полуторку и начал методично объезжать ангары. Самолет к бою готов? Прекрасно. Лопаты в руки и чистить полосу. Самолет не готов? Кто нужен для ремонта, остались, остальные инструмент в руки – и вперед. Самолет вообще неремонтопригоден? Ну, что делать, вы знаете.

Воспользовавшись тем, что генерал-лейтенант решил лично проинспектировать ангары в поисках неучтенных снегоуборочных мощностей, майор, прихватив Ивана, и в самом деле отправился в столовую, обоснованно предполагая, что летчики начнут собираться именно там. И, как оказалось, не ошибся, самые глазастые и любопытные товарищи уже вовсю обсуждали внезапное прибытие высокого начальства, запивая разговоры компотом из сухофруктов. Разумеется, появление нового человека летчики встретили, можно сказать, с большим интересом.
Первый раз Иван заподозрил что-то неладное, когда на вопрос о звании майор дал крайне уклончивый ответ: «Да я здесь не как военный, а как представитель авиапрома, товарищи, если хотите, пусть будет лейтенант. Есть же такое звание?» Летчики, сначала было насторожившиеся, от такого заявления повеселели и начали забрасывать простоватого «представителя» заковыристыми вопросами. А спустя какое-то время старший лейтенант Долгих осознал, что перед ним, вернее перед его боевыми товарищами, просто-напросто ломают комедию.
Майор, сующий под нос генерал-лейтенанту авиации трофейные часы, и майор, уплетающий за обе щеки макароны по-флотски в хорошо протопленной столовой – это два совершенно разных человека. Лицо его сделалось каким-то глуповатым, движения стали неуклюжими и дергаными, а вопросы умиляли своей глупостью.
Через минуту Долгих похолодел, поняв, что майор не просто дурачится. Страшно было осознавать, что этот нелепо выглядевший человечек, не отказавшийся от предложенных ста граммов и смахнувший локтем перечницу, с набитым непрожеванной лапшой ртом, ведет допрос. А боевые летчики наперебой, как дети малые, пытаются ему что-то втолковать. Причем говорят такие вещи, которые от проверки любой здравомыслящий человек до последнего скрывать будет. Это надо же! Майор не поверил, что выпимший даже 50 граммов водки человек может самолет в воздух поднять, и эти придурки начали ему бахвалиться, у кого какие случаи бывали, когда, кто, изрядно поддав, летал. А он еще и восхищается, гад! И успевает следить за Иваном, и даже улыбается глазами.
– Та ти зрозумий, як тебе там? – Здоровенный, под два метра ростом, командир 3-й эскадрильи истребителей капитан Василь Степаненко навис над «представителем авиапрома», обдавая его концентрированной смесью из запахов «Шипра», пота и некачественного алкоголя.
– Виктор я.
– Зрозумий, Витя. Хоч куди тоби, ти ж по земли повзаеш. А я истребитель! Я орэл! Вирыш?!
– Верю. Но все равно нужно же изучать материальную часть, тактику противника…
– Та я все знаю. Нам же у льотному училищи все це говорили.
– Если в училище, то конечно.
– Ти, Витя, людина не вийськова, – Василь положил руку на плечо майора, не давая ему возразить, – вси ци вучення-мучення, тактика-херактика – це так, баловство, а на вийни все решает бойова лють. У кого злости бильше, той и переможе. Ясно, Витя?
– А вы воевали, Василь?
– А як же. Звильняв братив словян. На Варшави литав як над Москвой.
– Варшава, – мечтательно произнес «представитель», – даже немного завидую вам. Но все же, а как же ежедневные тренировки?
Степаненко скорчил гримасу, давая понять, что чихал он на все тренировки с высоты своего немаленького роста.
– Я вот некоторым образом тренируюсь последние пять лет каждый день. Почему-то мне кажется, навык важнее эмоций. Или я неправ?
– Эх, Витю, не боявся би тебе прибити, показав би я тоби, на що твий навык придатний, – гулко загоготал Василь.
– Так это же нечестно будет. Я тренировался, а ты нет.
– А-ха-ха, ой тримайте мене. Тренувався вин. Дывысь!
Степаненко обхватил алюминиевою кружку на пол-литра ладонью и сдавил ее.
– Видишь! – капитан поставил смятую посуду на стол перед майором.
– Вижу. Кружку испортил. Так с посудой хорошо драться, она сдачи не даст.
– Вот, – до капитана не сразу дошел смысл сказанной «представителем» фразы. – Що ти сказав?! – в абсолютной тишине переспросил Василь.
Долгих знал, что капитан Степаненко добродушный и веселый, но, как, в общем-то, все большие и сильные люди, имеет одну скверную черту характера. Капитан был болезненно самолюбивым, и даже его упорное нежелание говорить на русском языке было своего рода вызовом обществу: смотрите, какой я исключительный.
Только вот майору нависший над ним гигант, казалось, никакого дискомфорта не доставляет. Не спеша промокнув кусочком хлеба масло, оставшееся на тарелке от макарон, Самойлов закинул его в рот и с видимым наслаждением принялся его тщательно пережевывать.
– Вкусно. Надо обязательно поблагодарить повара. – Не вставая со стула, «представитель» потянулся, расправляя плечи. – Лепота.
– Що ти мине сказав, Витя?
– Говорю я тебе, Вася, что кружка не показатель. Давай проверим по-настоящему, по-мужски. Мой навык против твоей боевой ярости.
– Так я ж тебе порву, як Тузик грилку.
– Это докажет, что ярость важнее навыка. Но если честно, я сильно в этом сомневаюсь. Я ведь, в отличие от кружки, и сдачи дать могу.
– Ну дивись, Витю, сам напросився. – И уже сослуживцам: – Прибирайте столы.
Буквально мгновенно центр столовой лишился мебели, а люди образовали круг примерно четырех метров в диаметре. Иван, энергично поработав локтями, занял место в первом ряду, практически на равном расстоянии от участников предстоящей схватки. И теперь Долгих лихорадочно пытался понять, за кого он должен переживать. Вроде бы капитан Степаненко свой, а майор не только чужой, он еще и самым наглым образом обманывал собравшихся здесь летчиков. Выпытал сведения о всяких нарушениях устава, между прочим, достаточно серьезных, и теперь все доложит генерал-лейтенанту. Или не доложит?
Перед глазами старшего лейтенанта встали массивные металлические часы с черным циферблатом и большими желтыми цифрами. Все-таки не доложит. А вот сам наказать сможет? Какие у него полномочия?
«Не о том ты сейчас думаешь, Ваня, – перебил сам себя Долгих, – как он собирается с капитаном справиться, если тот на голову выше и килограмм на тридцать, самое малое, больше – вот в чем вопрос. И вообще, за Степаненко тут и так все болеют, значит, я буду за Виктора».
Определился с выбором Иван вовремя, бойцы уже сходились. Василь решил действовать наверняка и, обозначив кулаком прямой удар в голову, скакнул к Самойлову вплотную, вероятно, намереваясь схватить его. Только вот майор на месте стоять не пожелал, а плавным, даже можно сказать, каким-то звериным движением оказался сбоку от капитана и, развивая тактический успех, незамедлительно без замаха врезал Василю по печени.
«Этого лося таким ударом разве прошибешь…» – хотел подумать Долгих, но не успел, капитан заорал так, как будто ему прищемили все двадцать пальцев разом. А потом Василь допустил еще большую ошибку, попытавшись широким махом достать майора. Виктор чуть пригнулся и собранными в странное подобие наконечника копья пальцами ткнул капитана в подмышечную ямку. Как оказалось, первый раз Василь и не кричал-то толком.
Дальше смотреть было просто больно. Майор играл с Василем, как кошка с мышкой, и постоянно наносил, судя по всему, очень болезненные удары. Разумеется, симпатия старшего лейтенанта незаметно перешла на сторону капитана Степаненко. Василь, как былинный герой с окровавленным лицом, постоянно вскрикивая под градом ударов и тычков, не сдавался и всеми силами пытался хотя бы раз достать супостата.
Капитан в очередной раз получил болезненный удар ногой в бедро, и зрители дружно охнули. А потом летчики 2-й эскадрильи не выдержали и начали наперебой поддерживать своего командира.
– Василь, соберись!
– Врежь ему! Врежь!
– Бей авиапром! Чего ты с ним нянчишься?!
Майор, разрывая дистанцию, отскочил от Степаненко и, зло скалясь, резко тряхнул ладонями, послав в сторону капитана капли крови с разбитых костяшек. Василь тоже остался на месте, радуясь возможности перевести дух. Он уже был не рад, что ввязался в драку, и лихорадочно пытался сообразить, как ее прекратить без ущерба для своей репутации.
Но у Самойлова были совсем другие планы.
– Слышишь, истребитель, что тебе твои бойцы говорят? Позоришь эскадрилью. Мало того что драться не умеешь, так ты еще и двигаешься, как беременная вошь с перебитыми лапками.
Капитан молча сорвался с места с единственным желанием во что бы то ни стало заткнуть рот этому жуткому «представителю». Хотя бы разок достать, приложить кулаком, а там уж этот верткий заморыш не встанет.
Степаненко почти успел. Майор резко присел, перенося вес тела на согнутую левую ногу и упертые в пол ладони, одновременно откидывая правую ногу назад. Затем последовало маховое движение правой ноги против часовой стрелки.
Для Ивана все произошло практически моментально: вот майор резко приседает, смазанное круговое движение ногой – и Степаненко как подкошенный (впрочем, почему как) грохается всем своим немаленьким весом об пол.
«Лишь бы легкие не отбил», – подумал Долгих, наблюдая за лежащим на крашенных темной охрой досках капитаном.
Василь тяжело дышал ртом и не очень-то спешил подниматься. Народ качнулся вперед, предполагая, что представление закончено. И ошибся.
– Швайне! Славянская свинья. Ленивая, трусливая скотина. Может только жрать, пить и размножаться, но совершенно не способна трудиться или защитить свою семью. – Рубленые жестокие фразы и нескрываемое презрение в голосе майора ушатом ледяной воды обрушились на собравшихся.
Долгих просто офонарел, а ладони сами собой сжались в кулаки. Степаненко же самым форменным образом зарычал и, перевернувшись на живот, начал медленно вставать.
– Давай, давай. Ползи ко мне, навозный червь. Я удостою тебя великой чести – оближешь подошвы моих сапог. Мы, германская нация господ, потомки великих…
Чьи именно германцы потомки, Иван так и не узнал. Василь с каким-то прямо-таки потусторонним воем вскочил и, широко раскинув руки в стороны, бросился на врага. Зрители зашумели и дружно, как по команде, сделали шаг вперед, сжимая круг.
Только майору было на все это попросту наплевать. Высоко подпрыгнув, так, что чуть не коснулся головой потолка, Самойлов без затей зарядил сапогом в голову капитана.
Людское кольцо колыхнулось и, не издав ни единого звука, сжалось еще на один шаг.
– Что, истребители, итить вас коромыслом! Смелые? – выплюнул майор. – Хотите достать меня? Ну попробуйте. Только учтите: если я начну работать на поражение, через несколько минут от вас останется только фарш, размазанный тонким слоем по стенам.
Кольцо тел дернулось, но так и не сделало очередного шага. То ли товарищи летчики не захотели проверять, что это за работа такая – «на поражение», то ли засовестились всем скопом на одного нападать, или пришло запоздалое осознание, что это всего лишь демонстрация, какой бы жесткой она ни казалась.
А скорее всего, роль сыграла совокупность факторов, да еще стоны Василя, с каждой секундой все более явственные.
– Ой, уби-и-и-ли! – совершенно не к месту запричитала одна из поварих, но на нее сразу цыкнул кто-то из стоящих рядом мужиков.
Самойлов сам шагнул вплотную к окружившим его летчикам.
– Ну что? Еще кто-то считает, что злость, гнев, ярость или любые другие эмоции заменят вам выучку?
Иван старательно стал смотреть в пол, сейчас он больше всего на свете боялся встретиться с майором взглядом.
– Молчите? Правильно молчите, летчики, – последнее слово майор умудрился произнести как неприличное ругательство.
Помолчал, наблюдая, как пришедшего в себя, но все еще немного очумевшего и оглушенного Василя под руки уводят поварихи, и совершенно неожиданно рявкнул:
– А теперь быстро сели! Молчим, млядь, и слушаем. Говорю один раз и для особо тупых повторять не буду. Летчики-залетчики, всё они знают, всё с училища помнят, всё умеют. А на деле умеют только водку жрать да кружки мять. Да только по одному тому, что вы мне тут наговорили, бахвалясь, да по состоянию взлетно-посадочной полосы все командование дивизии уже под трибунал можно отдавать. Нет, это ж надо такое ляпнуть! С училища он всё помнит! Сучилищ недоделанный. Два винта в маслопровод и оба поперек!
Уши Ивана пылали, но он не смог удержаться от смеха, да и остальные грохнули хохотом.
– Я последние пять лет ежедневно учусь убивать, – совсем негромко начал говорить майор, и смех как обрезало, – и учу этому подчиненных. Доводилось мне пересекаться и с японцами, и с поляками, и с финнами. И вот что я, простой пехотинец, серая, так сказать, кость, вам, летчикам, элите Красной армии скажу. Мне и моим подчиненным абсолютно насрать, какие там эмоции будут у противника, он гарантированно будет уничтожен. Как вы все наглядно убедились, габариты противника также никакой роли играть не будут. Мне, кстати, было бы несравненно легче убить капитана сразу, чем все эти танцевальные па вокруг него выделывать вам на потеху.
«Ага, простой пехотинец, как же. Скажи – инструктор, который бойцов какой-нибудь особо секретной части НКВД тренирует, тогда, может быть, поверю. Только каким ветром такую птицу к нам занесло?» – пронеслось в голове у Долгих.
– Теперь, спрашивается, каким боком все это к вам? А таким, что «мессеру» тоже будет абсолютно насрать на ваши эмоции. Самолет «Мессершмитт БФ 109» имеет по сравнению с И-16 большую скорость и лучше чувствует себя на вертикали. Думаете, фриц будет с вами честно маневренный бой вести? Хрен вам! Тот будет, кого вы заставить сможете. Обычная же тактика пилотов люфтваффе – зайти со стороны солнца и упасть на врага сверху. Обстрелять и, не ввязываясь в бой, пикированием оторваться от возможного преследования. Потом снова зайти от солнца и снова атаковать. И немцу абсолютно похрен, ссытесь вы там от страха в кабине или бронеспинку от ярости грызете. Это хоть ясно? Хоть что-то доходит до вашего замутненного алкоголем разума? Кто-то сможет мне сейчас назвать эффективные контрмеры?
«Откуда он это, черт возьми, знает?» – спрашивает себя Иван. И сразу же мозг услужливо напоминает: «Вот смотри, букофки “эф эл”, означает “флиегнаммер”, то есть летное снаряжение. Трофей это». Как майор заполучил такой трофей, Долгих знать категорически не желает.
– Опять молчите? Ну молчите. Подумайте потом на досуге, я тоже ответа не знаю. Могу дать только самые общие рекомендации, если интересно.
– Интересно! Лишним точно не будет, рассказывай, командир, – попросил самый молодой из комэсков, капитан Усольцев.
– Хорошо. Первое. Постоянно крутить головой на триста шестьдесят градусов и не зевать. Второе. Повышайте взаимодействие в группе, работайте даже против одиночного самолета противника именно группой. На земле отрабатывайте схемы боя, распределяйте роли. Это вообще всегда полезно. Добивайтесь оснащения машин рациями.
– Так это не от нас зависит. Что с завода приходит, на том и летаем, – восклицает опытный пилот, старший лейтенант Ляцкий.
– Требуйте! Жалуйтесь! Если красноармеец, а тем более командир знает о неисправности вверенного ему оружия и не бьет во все колокола, это не преступление – это предательство. Так что пишите коллективное требование, только обоснованное, с примерами, как отсутствие рации мешает применению современной летной тактики. Стучитесь во все инстанции, вплоть до ЦК. Я, кстати, как депутат Верховного Совета СССР, могу у вас такое требование принять.
«Мамочки мои, еще и депутат. Ну почему! Почему я не пошел служить на подводной лодке?! Туда уж точно никакая комиссия внезапно не приедет. Не прилетит и не приплывет», – в очередной раз мысленно посокрушался Иван.
– Третье. Старайтесь эшелонировать свое построение по высоте. Тут, я думаю, товарищ Смушкевич вам поможет. Он еще на Халхин-Голе этот способ применял. Вот, в общем-то, и все, что я могу вам в этом вопросе посоветовать, товарищи.
«Хорошо хоть не граждане», – мысленно усмехнулся старлей.
Похоже, остальные летчики думали примерно так же и немного расслабились. По залу пополз шепоток разговоров.
– А ну тихо! Разгалделись, как бабы базарные. Или приказ глотку драть был?
Гул мгновенно прекратился, а за спиной Ивана кто-то нервно хихикнул. Майор, удовлетворенный наступившей тишиной, коротко кивнул.
– Сейчас поговорим об ответственности. То, что я вам сейчас скажу, вы и без меня знаете. Но что-то мне подсказывает, не до конца осознаете, что значит быть военным летчиком. Для начала немного экономики. Население СССР сейчас без малого двести миллионов. Армия у нас несколько миллионов человек. А вот самолеты уже считаются тысячами. Их у нас, если не брать учебные и совсем устаревшие И-15, ну давайте округлим до десяти тысяч. Конкретное число нас сейчас не интересует, важен порядок цифр. Итак, делим население на самолеты, и выходит, что для содержания одного самолета требуется двадцать тысяч населения. Задумайтесь! У двадцати тысяч человек ежедневно часть результатов их труда уходит на то, чтобы армия могла себе позволить один-единственный самолет. Разумеется, я имею в виду не только сам планер, а всю систему, позволяющую нашей стране иметь авиацию. Это начиная от чертежника в КБ и заканчивая поварами в вашей столовой. Начиная с преподавателей летных училищ и заканчивая водителями аэродромных бензовозов. И еще просто огромное количество народа трудится, чтобы обеспечить вылет самолета. И на самом острие у нас кто?
– Мы, товарищ командир! – опять отличился комэск Усольцев.
– Кто мы?
– Истребители.
– Если быть совсем точными, именно бомбардировщики и штурмовики воздействуют на ход наземных операций. А истребители, в свою очередь, уже воздействуют на ударные самолеты. Но в целом мысль правильная. На самом острие пилоты. Даже не самолеты. Наша промышленность уже вышла на уровень, позволяющий каждому заводу выпускать по самолету в день. Но вот даже самого завалящего пилота учить нужно несколько лет.
Самойлов замолчал и, обведя столовую взглядом, еле заметно вздохнул: люди, сидевшие за столами, предпочитали смотреть куда угодно, только не ему в глаза.
– И что же мы тут видим, товарищи? Двадцать тысяч человек, целый город, недополучают текстиль, продовольствие, керосин и кучу других товаров народного потребления, потому что все это идет на усиление наших красных соколов, нашей доблестной авиации. Мотористы, техники, связисты и десятки других спецов вкалывают круглосуточно, чтобы пилот ни о чем не думал, а только сел в самолет, взлетел и выполнил боевую задачу. А что же наши красные соколы? Наша надежда и защита?
Долгих поежился от нехорошего предчувствия.
– Что, я вас спрашиваю, здесь творится? – Майор не рявкнул, как прошлый раз, а, наоборот, понизил голос почти до шепота. И это пугало почему-то сильнее обычного для начальства ора. – Один летает, выпив литр самогона, и гордится этим. Другие обалдуи от скуки играют в карты на желания. И я бы еще понял, если б проигравший должен был сто отжиманий сделать или стихотворение, допустим, выучить. Так нет же! Надо же дурь свою людям показать, а то вдруг кто еще не знает, что у нас в голове ветер, а в жопе дым.
Долгих уткнулся в тарелку, готовый провалиться от стыда под землю, хотя виноват был совсем не он. Историю, как проигравший желание сержант Кривошеев в одних сапогах бежал от казармы до этой самой столовой, майор услышал только что, так сказать, из первых уст.
– А третий вообще ни в какие рамки не лезет! Устроил самый натуральный бордель на территории части.
Иван выдохнул. Эта история, слава богу, случилась у бомбардировщиков. Осенью их ушлый начальник химслужбы задурил голову какой-то колхознице из соседнего села Ознобищино и неделю пользовал ее прямо на рабочем месте. Раскрылось все, когда колхозница пошла к командиру полка требовать, как она думала, полагающееся ей мыло. Скандал вышел грандиозный, вся дивизия чуть не надорвала животы от смеха, а герой-любовник в итоге перевелся в другую часть. Только вот сейчас смеяться почему-то совсем не хотелось.
– А теперь, товарищи летчики, подходим к тому, почему вместо того, чтобы заниматься своими делами, я трачу время, разъезжая по аэродромам, веду с вами философские беседы и ногами махаю, как дурак. Почему государство вкладывает в авиацию такие колоссальные ресурсы? Да потому что понимает, какой эффективной она может быть. Возьмем для примера меня: как я уже сказал, пять лет тренировок, богатый боевой опыт. И что? Допустим, в надвигающейся войне я перебью роту немцев, да хоть батальон. А за один вылет один бомбардировщик может уничтожить стратегически важный мост или железнодорожный состав с топливом и боеприпасами. А может высыпать бомбы на городские кварталы. Таллин, Минск, Киев – они ведь для самолетов с первого дня войны доступны, бомби не хочу. Да и до Москвы немецкие бомберы вполне себе долетят. И кто же их остановит? А, товарищи истребители? Капитан Степаненко? Любитель гнуть кружки, из которых до этого самогон хлестал? Или сержант Кривошеев? На чем у нас товарищ Кривошеев летает?
– На пятнадцатом.
– Значит, с открытой кабиной. Нет, я еще могу понять, как летом в одних сапогах летать. А зимой? Яйца же отморозит, никакая колхозница потом не сможет отогреть.
Сидящие в зале на шутку отреагировали слабо. Пара каких-то вялых смешков, да и все. В основной массе просидевшие всю зиму безвылетно летчики прекрасно понимали справедливость упреков «представителя».
– Не смешно? Правильно! Мне вот тоже, глядя на вас, плакать хочется горючими слезами. Поднимите руки те, кто воевал в Испании, на озере Хасан или на Халхин-Голе.
Иван завертел головой, но, к его разочарованию, ветеранов этих сражений в столовой не оказалось.
– Нет, значит. А Польский поход или Зимняя война, есть участвовавшие? – продолжил допытываться майор.
На этот раз Долгих увидел с пяток поднятых рук. И неудивительно: насколько он знал, при формировании истребительного полка часть кадров была взята в Ленинградском округе.
– Такие, вижу, есть. Понюхавшие пороху и сгоревшего перкаля, закаленные в сотнях схваток, непобедимые чудо-богатыри.
«Сейчас-то он чего издевается?» – не понял Долгих. В полку и орденоносцы, между прочим, имеются. А вот есть ли награды у майора, большой вопрос.
– Ладно, не буду мучить вас вопросами, скажу сам. И польская и финская кампании дают совершенно превратное представление о мощи наших ВВС. И там и там в воздухе враг сопротивления практически не оказывал. С Германией будет все совсем по-другому. Если кто-то питает надежды, что война будет легкой прогулкой, что вашу работу сделает германский пролетариат, мой вам совет – уходите из авиации, да и вообще из армии немедленно. Германские летчики, приходя из училищ, уже имеют налет более ста часов. Люфтваффе уже почти два года непрерывно воюет, они прошли тяжелейшую школу войны над Англией. Немецкие самолеты, что истребители, что бомбардировщики, не уступают по ТТХ нашим новейшим образцам. Поэтому будет как на Халхин-Голе, только одновременно на всех фронтах от Черного до Балтийского моря. А в Монголии японцы сначала нам надрали зад, и только группа асов со всего Союза под руководством товарища Смушкевича смогла переломить ситуацию. Так что думайте сами. Немецкие летчики ни в чем японским не уступят. А количественно их будет очень много.
Что этому можно противопоставить?! Взаимодействие! Воевать летчик должен не сам по себе, а как неотъемлемая часть всего соединения. Это, разумеется, прежде всего связь. И вопрос этот будет решаться. Второе – это индивидуальное мастерство, достигаемое долгими и упорными, на пределе человеческих сил, тренировками. Самолет должен стать продолжением вас. Чтобы выжить и победить, вы должны его чувствовать и принимать мгновенные, практически интуитивные решения.
В руке майора вдруг появилось тонкое, сантиметров десяти, стальное лезвие и, казалось, по своему желанию заплясало между пальцев. А через мгновение так же внезапно исчезло.
– Убивает, конечно же, человек; нож, винтовка или танк всего лишь инструмент в его руках. Но уж поверьте моему опыту, ножом убить значительно легче, чем кулаком. А винтовка делает вас практически богом, ваши руки становятся длиной в несколько сотен метров, ваш удар теперь с легкостью сокрушит быка.
Майор помолчал, очень недобро разглядывая зал.
– И что же, красные мои соколы, выходит? Народ, значит, доверил вам самый совершенный инструмент из существующих на сегодняшний день. От себя последнее отрывает, только чтобы защита наша и опора ни в чем нужды не знала. В форме красивой ходила, ела досыта, спала на мягком. Вот еду вам на белые скатерти официанты подают. Так до революции только господа какие в ресторации себе позволить могли. Про денежное довольствие я уже просто молчу.
– Лучше бы избил, как Степаненко, – тихонько прошептал сидевший рядом с Долгих лейтенант Садаев из 5-й эскадрильи.
– А вы, получается, драгоценные мои товарищи, этот инструмент похерить решили?
Долгих вздрогнул и почувствовал, как спина покрывается холодным потом. Трудно было представить, что должно было произойти в прошлом этого человека, чтобы он вот так, одним змеиным шепотом, до костей промораживал не трусливых, в общем-то, людей. А может, все дело было в совести. Майор говорил очень неприятные вещи, только вот возразить ему было трудно.
– То, что вас в первом вылете убьют, мне, честно говоря, похрен. Убьют – беда небольшая. Судьба у военного такая – защищая свой народ, на поле брани пасть. Но вот то, что вы немцев посбивать ни черта не сможете, вот это проблема. Вот это меня очень даже касается. Эта война будет отличаться от всех предыдущих не только новым вооружением. Эта будет война на тотальное уничтожение. Гитлер объявил немцев высшей расой господ, а всех остальных, особенно славян, недочеловеками. По его замыслу, на территории СССР должно остаться не более двадцати миллионов человек. Только для обслуживания немцев. Вермахту неизбежно будет отдан, если уже не отдан, приказ о массовом уничтожении населения. Стариков и детей утилизировать, крепких мужчин в рабство в Германию, женщин на удовлетворение нужд солдат с последующей утилизацией.
– Утилизировать, що означае утилизировать? – Оклемавшийся, но бледный, как бледная поганка, Василь встал из-за одного из дальних столиков и решительно зашагал к майору.
А все-таки наш капитан кремень, решил Иван, наблюдая, как мужчины бодаются взглядами.
– Утилизировать – значит уничтожить. У тебя семья рядом с границей, капитан?
– Да!
– Если немцы туда доберутся, то отца твоего с матерью запрут в сарае да и сожгут. Жену и дочек, которые старше десяти, насиловать будут, пока не надоест, а потом пристрелят. Сыновей лет так пятнадцати работать в Германию угонят, а кто помладше, тоже пристрелят, или можно за ноги да в колодец, чтоб патроны не тратить.
– Врешь!
– Нет!
– Поклянись, що точно знаэш!
– Слово командира и коммуниста. Воевать нам придется с нелюдями.
– Тоди я тэж слово даю. Пэрэд усима! Покы нэ скинчыться вийна з цымы нимцями, ни крапли горилкы до рота! А кого побачу пьяным из ескадрильи, прибью!
– Принято. – Майор протянул руку и чуть улыбнулся, глядя, как капитан старается ее сжать. А потом продолжил: – Так вот третье – это стальная воля, это ярость и злость. Это желание порвать суку, покусившуюся на мою землю и на мой народ, зубами. Но запомните раз и навсегда, просто выжгите каленым железом у себя в мозгу: все это помогает только тогда, когда есть навык. Человеку необученному эти эмоции будут только мешать. И да, зубами убить человека можно. У меня так одному бойцу в Монголии пришлось сделать, но это потому, что у него пистолет заклинило. А так из огнестрела убивать намного проще.
«Если меня найдут после этой проверки с перегрызенным горлом, ну что ж, хотя бы будет понятно, кто это сделал. Скажут, сам дурак, чего на подводную лодку служить не пошел».
– В общем, чего я перед вами распинаюсь, товарищи летчики и техники, чего сказать хочу. Если в конце проверки боеспособными будут хотя бы семьдесят процентов самолетов, ваше счастье, а вот если меньше половины, то пеняйте на себя. Тогда обрушусь на вас со всем пролетарским гневом. Вопросы по существу мною сказанного есть?
– Товарищ командир, а у вас награды имеются? – Закадычный друг Кривошеева, сержант Вакаев, вскакивая от волнения чуть не опрокинул стул.
– Имеются.
– А какие?
– Правительственные.
– А ранения есть?
– Так, вопросов больше нет. Готовьтесь, сейчас у вас жара начнется, а я, пожалуй, прогуляюсь до штаба. Долгих, за мной.

Неизвестно, сколько бы продолжалась расчистка полосы вручную, если бы лейтенант Долгих не рискнул предложить майору крайне необычное решение проблемы.
– Товарищ майор, разрешите обратиться? – с некоторым душевным трепетом обратился Долгих к Самойлову.
Майор, смотревший в это время на галдящую толпу, вооруженную разнообразным шанцевым инструментом, обернулся и, не спеша отвечать, усмехнулся.
– Воевал, лейтенант?
– Да. Раньше служил в 19-м Краснознаменном истребительном авиационном полку.
– Ясно, можешь не продолжать. И давай, как сказал товарищ генерал-лейтенант, без официоза. Я – Виктор.
– Иван, – старший лейтенант крепко пожал протянутую руку.
– Ну, что там у тебя за вопрос?
– Предложение. Есть у нас рядовой Пьянзин, родом из Пензенской области, кажется.
– Иван, ближе к делу.
– Так я и говорю, техникой интересуется и постоянно придумывает всякие приспособления. Даже взыскание через этот интерес имеет.
– Короче, Ваня! Что придумал твой Пьянзин?
– Так я и говорю. В третьей эскадрилье И-15 есть, летать он уже не может, но мотор у него исправный. По полю шустро катит.
– И?..
– Вот Михаил, значит, и предлагал к самолету отвалы приделать и так полосу чистить.
– И как?
– Успели два ножа сделать и разок опробовать, а потом товарищ комиссар запретил.
– А поехали-ка, друг мой Иван, найдем твоего Пьянзина. Ножи-то еще целы?
– Не знаю. Вроде должны были где-то быть. Что им сделается-то?
– Тогда чего стоим? Кого ждем?
И они поехали. Нашли и красноармейца Пьянзина, и истребитель с ободранными крыльями, и даже чуть тронутые ржавчиной ножи. И хотя, к большому сожалению Долгих, реализовать идею самолета-снегоочистителя не удалось, но концепция была признана правильной и реализуемой. Ножи в авральном порядке наживую присобачили к двум ЗИС-5 и отправили совершать трудовой подвиг.

За два с половиной часа, которые понадобились для очистки взлетной полосы, аэродром, казалось, проснулся от зимней спячки. Забегали спешащие по неотложным делам люди, затарахтели десятки моторов, перекрывая веселый матерок соскучившихся по работе техников и пилотов. Очнувшись после долгого сна, перед ангарами наматывали восьмерки самолеты, проверяя системы перед вылетом.
Выглянуло солнце, повеяло теплым южным ветерком, и командованию дивизии даже показалось, что самое страшное уже позади. А капитан Ларин, успевший вернуться из разведывательного полета, вообще вздохнул с облегчением, так как прибыл командир 51-го ИАП майор Горшенин.
А потом началось. Сначала возник спор, в каком порядке взлетать. На этот счет подполковник Котов, майор Горшенин и капитан Трыкалюк имели каждый свое, единственно правильное мнение. Обратились к генерал-лейтенанту и, разумеется, получили втык. В итоге Кот, как старший по званию, принял единоличное решение взлетать поэскадрильно, чередуясь: первыми истребители, затем бомбардировщики.
– Вот сейчас начнется веселуха. Держи, Иван, – майор протянул Долгих несколько бумажных листов и остро отточенный синий карандаш.
– Это что?
– Список самолетов дивизии. Я, кстати, напротив тех шести, что в Плавск летали, крестик уже поставил.
– Спасибо.
– Не за что. Да, чуть не забыл: хоть я тебя и изъял на время из штата, но что-то мне подсказывает, что нового дежурного твое начальство назначить забыло. А значит, товарищ старший лейтенант, распорядитесь в конце взлетной полосы поставить медиков и пожарных.
Долгих даже замер, не понимая, как такая простая мысль сразу не пришла ему в голову. В его полку служат несколько совсем молодых летчиков, да и с материальной частью, чего уж от себя скрывать, не все гладко. У бомберов наверняка дела обстоят так же. Значит, вероятность аварии весьма и весьма велика. А уж про то, что пара самолетов точно выкатится за пределы ВПП, и говорить нечего.
«А майор-то хитрован, как же, не отличает он истребитель от бомбардировщика. Ох, чувствую, наплачутся наши командиры с ним», – промелькнула у Ивана в голове озорная мысль.
– Разрешите выполнять?
– Выполняйте.

Заразившись вирусом самостоятельности, Долгих не только вывел на полосу все штатные средства медпомощи и пожаротушения, но и, мобилизовав свободных бойцов из роты аэродромной охраны, создал два вспомогательных поста. Сейчас старший лейтенант сидел в кабине все той же видавшей виды полуторки и ждал. С момента прилета генерал-лейтенанта прошло уже более трех часов, день перевалил на вторую половину, а дивизия так и не приступила к полетам. Сначала разразился грандиозный скандал из-за выдачи боеприпасов, потом внезапно оказалось, что из трех автомобилей-стартеров исправен только один.
Но вроде бы наконец-то все утряслось. Долгих увидел, как истребитель капитана Ларина, понемногу разгоняясь, покатил к месту старта. Еще пара минут, и первая эскадрилья начнет взлет. Иван поерзал, удобнее устраиваясь на сиденье, и пододвинул к себе планшет, готовясь делать отметки. Через секунду спохватился и несколько раз легонько постучал костяшками пальцев по дереву кабины, мысленно желая парням удачи.

Старший лейтенант Долгих стоял чуть позади майора и в очередной раз радовался, что не ему приходится выслушивать ор генерал-лейтенанта. Если убрать мат, угрозы и обещание всех в очередной раз отдать под трибунал, упреки были вполне справедливыми. Мало того что подъем дивизии в воздух занял без малого четыре часа, так еще 5-я бомбардировочная эскадрилья вообще не взлетела, потому что засветло вернуться она уже не успевала. Было высказано предложение вернуть и 5-ю эскадрилью истребителей, но приехавший к тому времени командир дивизии полковник Шерстнюк поручился, что обеспечит освещение взлетно-посадочной полосы прожекторами.
Иван прекрасно знал, что из себя представляет 5-я эскадрилья, там были собраны устаревшие бипланы И-15 и И-15бис, но это еще полбеды. Главная проблема, по мнению Долгих, была в том, что практически все молодые пилоты проходили службу именно там. И в то, что все они смогут нормально сесть в сумерках при свете прожекторов, Ивану верилось с большим трудом. И старлей категорически не понимал, на что надеялся полковник.
Также большой и неприятной неожиданностью не только для Ивана, но и для командования стало техническое состояние самолетов. Ни для кого не было секретом, что в дивизии требуют заводского ремонта восемь истребителей и три бомбардировщика, но того, что еще семнадцать машин, в том числе уже слетавший И-16, у которого порвался шланг маслонасоса, не смогут взлететь из-за неисправностей, не ожидал никто. Плюс из двух Як-1 взлететь смог только один, из десяти МиГ-3 – два, да еще один вылет засчитали потому, что он, Иван Долгих, тоже порывался лететь. На остальных новейших истребителях летать было некому.
Итого из 135 самолетов дивизии взлететь смогли 48 истребителей и 40 бомбардировщиков. Два истребителя и один бомбер, как и предвидел старший лейтенант, выкатились за полосу. Тогда на аэродроме было еще какое-то подобие порядка и все обошлось без повреждения машин и серьезных травм пилотов.
А потом с юга пришли самолеты… и воцарился хаос.
Одновременно выпускать и принимать машины в таком количестве в дивизии разучились, если когда-то и умели. Несколько минут посмотрев на бестолковую суету, Смушкевич плюнул и бросился руководить сам. Майор сбросил маску невозмутимости и через Долгих принялся раздавать указания наземным службам.
– Иван, ты видишь, одного не хватает?
– Не хватает?
– Да. Первая волна. Истребителей должно быть одиннадцать, а их только десять. И видишь, последний рыскает. Как будет садиться, пусть «скорая» не ждет, гонит к нему.
– Хорошо.
– И… не знаю, флагами, что ли, или ракетами прижимай всех, кто садится, к левой стороне. А я пойду, Якову помогу: пока вторую полосу не расчистили, будем технику вправо сгонять. Тут, оказывается, все еще хуже, чем я думал. Не спи, Ваня! Не спи!

Майор оказался прав, один самолет сел на брюхо. Правда, не вихляющий истребитель, а вполне себе нормально летевший бомбардировщик. Штурмана-стрелка увезли в больницу Подольска, а саму машину 22 минуты (Иван засек время) стаскивали с полосы.
Что было потом, Долгих уже помнил плохо. Вроде бы расчистили вторую полосу, и, казалось бы, должно было стать полегче. Но прилетающим пилотам никто отдыхать не давал. Смушкевич и, там, где не успевал он, майор, не стесняясь, ставили летчикам новые, условно боевые задачи.
Над бомбардировщиками из-за наступающей темноты довольно быстро сжалились, а вот истребители должны были по очереди кружить над аэродромом, внося еще больше сумятицы в работу аэродромных служб. Разумеется, и машины, и люди выходили из строя. Кажется, было поломано еще две машины, но старлей уже ни в чем не был уверен. Он как угорелый носился по аэродрому, на кого-то орал и даже обещал отдать под трибунал.
В какой-то момент, уже после того как в свете прожекторов села 5-я эскадрилья, майор тормознул Ивана, отловив около склада горюче-смазочных материалов.
– Иван. Иван! Алё! Ты с нами, лейтенант, или уже спекся?
– А?
Очумевший от навалившихся проблем Долгих долго не понимал, чего от него хочет этот странный человек. Но несколько спокойных минут и интенсивное растирание ушей снегом более-менее привели Ивана в чувство.
– Лучший отдых – это смена деятельности. Правильно я говорю, товарищ старший лейтенант?
– Правильно, товарищ майор.
– Сказал же – Виктор. А раз правильно, вот тебе лопата.
– Зачем? – Долгих, как на змею, уставился на саперную лопатку в руках Самойлова.
– Как зачем? Во-первых, лопата – лучший друг солдата. А во-вторых, щель-то ты еще не отрыл.
Копание противовоздушных щелей, по мнению Долгих, было, пожалуй, самым изощренным издевательством над личным составом со стороны майора, но лично Ивану это занятие, как ни странно, помогло.
Взяв предложенный инструмент, старлей начал яростно расшвыривать снег и даже не сразу сообразил, что майор, со словами «здесь так здесь», также принялся орудовать лопатой в паре метров от него. Минут через пять, немного запыхавшись, лейтенант с удивлением понял, что потихонечку начинает приходить в себя. А вот то, что майор, которого язык не поворачивался назвать Виктором, копает в два раза быстрее и в четыре эффективнее, его нисколько не удивило.
Майор, похоже, заметил изменения в состоянии старшего лейтенанта и, улыбнувшись, спросил:
– Ты как, Иван? Полегчало?
– Похоже на то.
– Ты, если куришь, покури. Помогает. Никто нас не гонит, сейчас докопаем, поедим, и можешь вздремнуть. Ночные полеты Яков, то есть Мадрид, решил не проводить, так что техники будут готовить технику, летчики отсыпаться, а мы с товарищем генерал-лейтенантом до утра начерно результаты по первому дню подобьем. У тебя же все вылеты отмечены?
– Да.
– Молодец. И я кой-чего записал. Докопаем, отдашь мне тогда свои записи и до утра свободен, если ничего не случится.
Иван достал папиросу и хотел спросить, что может случиться, но не спросил. Есть такие люди, как майор, с шилом в одном месте, а он, старший лейтенант Долгих, простой истребитель. Будет война, будет воевать не хуже других. Ему есть кого защищать! А майор пусть катится ко всем чертям со своими проверками!

Старший лейтенант Долгих, привалившись спиной к стенке ангара, сидел на каком-то ящике с ничего ему не говорящей надписью «РСБ-Ф» и чувствовал себя как старая кляча, которую привели на живодерню да там и бросили. Хотелось вывалить язык на плечо и по-волчьи завыть.
Он только что съел полкотелка пшенной каши с мясом и выпил стакан крепкого, очень сладкого чая. И, казалось бы, думать Иван сейчас должен о чем-то приятном, например, о своей жене Ольге и дочке Катеньке. Но если бы кто-то смог залезть в его голову, то этот кто-то был бы сильно удивлен.
«Господи, а еще ночь впереди, и следующий день, и еще одна ночь. Черт бы побрал эту проверку! Черт… нет, тысяча чертей побрали бы этого наскипидаренного майора!»
Долгих прекрасно понимал, почему он злится на майора, и злился от этого еще сильнее. Дело было не в усталости, просто этот чертов Виктор, даже не прилагая к этому усилий, напрочь перевернул представления старшего лейтенанта о том, что такое настоящая военная служба.
«Вот на подводной лодке сейчас хорошо, тишина…»

– Долгих! Иван, подъем! Хорош храпеть, как трактор.
– А? Что? Да не храплю я.
– Да? Значит, показалось. Вставай и приводи себя в порядок. Уже светает, а нас сегодня снова ждут великие дела.
– Прям великие?
– Великие, даже не сомневайся. Чует моя чуйка, сегодня прискочит к нам, то есть к вам, большое начальство.
– Да куда уж выше!
– Ну, Рычагова или Тимошенко не обещаю, а вот командующий округа товарищ Пумпур, уверен, прилетит. Странно, что еще вчера не появился. Похоже, Яков всех там в штабе так зашугал, что не сразу доложили.
– Это да, товарищ генерал-лейтенант так вчера кричал, наверно, во всех уголках аэродрома было слышно.
– Так, товарищ старший лейтенант, отставить разговоры. Даю пятнадцать минут, чтоб оправиться, и найдешь меня в оперативном штабе.
– Где найду?
– Автобус рядом с ВПП, стоит примерно в том месте, где вчера СБ на брюхо грохнулся.
– Ясно.

Совершив при помощи немолодого старшины авиатехника и бочки ледяной воды утренний моцион и даже побрившись, Долгих выскочил из приютившего его на ночь ангара на улицу… застыл… И понеслось.
Прямо около входа стояла новенькая полуторка, приписанная к хозвзводу аэродрома. Насколько Иван помнил, капитан Петренко машины свои очень берег, и выпросить автомобиль для каких-либо нужд было сродни подвигу. Но сейчас при виде персонального авто Долгих нисколько не удивился: вчера майор среди прочих успел пообщаться и с капитаном Петренко.
– Товарищ старший лейтенант, садитесь, я вас жду, – приветливо замахал из кабины усатый шофер.
Дважды просить старшего лейтенанта не пришлось: как говорится, лучше хорошо ехать, чем по снегу идти. К тому же водитель, младший сержант Николай Захарчук, оказался кладезем самой последней информации. Оказалось, это ему дали выспаться почти до шести часов. А большинство пилотов и практически все техники этой ночью вкалывали. Генерал-лейтенант пообещал командиру дивизии, что, если они провалят проверку, он сделает все возможное, чтобы их соединение отправилось служить поближе к полярному кругу. Как выразился Смушкевич, «белых медведей охранять будете, минус пять вам за счастье покажется».
Подтверждая слова Захарчука, по обеим сторонам полосы стояло с десяток самолетов. Примерно у половины машин была снята обшивка у винта, и техники, подсвечивая себе самодельными прожекторами, ковырялись в моторах. Также Ивана удивило обилие автотранспорта: казалось, у полосы сконцентрированы все автомобили дивизии.
– А это что? – старлей указал на проезжающий мимо ЗИС-5 с кунгом, вернее на большой зеленый крест, нарисованный на его борту.
– Техническая летучка. Если у самолета проблема, с которой экипаж и обслуживающие его техники сами не справляются, то вызывают помощь.
– И как? Получается?
– Да вроде получается. Там же и бригада опытная, и инструмента побольше, и приспособы разные. Помните «Чайку» из четвертой эскадрильи без хвоста?
– Это об которую осенью Кривошеев лоб разбил?
– Точно, она! Вот сделали.
– Как смогли-то?
– Да откуда ж я знаю, но дружок мой Петрович говорит, полетов пять точно выдержит.
Иван промолчал, но сделал себе в мозгу зарубку, проследить чтоб временный хвост разобрали после проверки.
– А самое интересное, товарищ старший лейтенант…
– Говори «Иван Кузьмич», а то от твоего «тащстарш-лейтенант» зубы сводит. – До сего момента Долгих нравилось слушать, как подчиненные выговаривают его звание. А вот сейчас это почему-то показалось глупым.
– Э… понял, Иван Кузьмич. Ну так вот, ночью приехали два полковника. Из самой Москвы. Их товарищ генерал-лейтенант прям ночью вызвал. Вот теперь они заместо него бегают. Всюду нос свой суют и ругаются ужасть как. Петрович говорит, услышал, так вмиг цигарку выкинул и побег дальше вкалывать.
– А генерал-лейтенант тогда что делает?
– Так они с майором этим сидят, значица, в автобусе, ну, штаб который, и чегой-то пишут. Сам я не видал. Мне Василич сказал, ну, писарчук который при штабе, дружок мой. Вот он, значица, говорит, полковники сначала бумаги какие-то секретные привезли генералу, а уж потом тут и остались. Генерал сказал: некогда мне, вы сами тут, а я, значица, приказ буду секретный писать.
– Что за приказ-то?
– Так, Иван Кузьмич, откуда я знаю-то?! Секретный приказ. Мож по нему заарестуют кого. А мож наградят.
«Наградят, ага, держи карман шире. А вот наказать могут. И есть за что. Войны нет, а треть самолетов дивизии уже взлететь не может. А что сегодня будет? Неудивительно, что техники как ошпаренные всю ночь работали».
– А может, подкрепимся, Иван Кузьмич? – прервал невеселые мысли Долгих младший сержант.
– Что?
– А вон, видите, полевая кухня рядом с автобусом. Там круглосуточную точку питания устроили. Чай, компот, какава и бутерброды с маслом.
Захарчук решил не уточнять, что сам он подкреплялся уже два раза и не прочь бы третий, только повариха, на его беду, запомнила хитрована и пригрозила в следующий раз сломать об него, «паразита такого», половник. Вот и предположил Николай старшему лейтенанту подкрепиться, не без оснований предполагая, что и ему, может быть, что-то да обломится.
– Хорошо. Притормози там. И надо бы попросить с собой чего-нибудь, а то неизвестно, когда пообедать сможем.

В какой-то степени слова старшего лейтенанта оказались пророческими. Только доложил о прибытии, и завертелось.
Генерал-лейтенант с майором на самом деле засели в штабном автобусе и работали с документами. Только вот если Смушкевич делегировал свои функции сразу двум полковникам, то майор, нисколько не сомневаясь, стал гонять с поручениями старшего лейтенанта. И если задания типа «привези из штаба справку о дисциплинарных нарушениях за прошлый год» понятны и относительно легки, опять же, относительно, то вот как понимать «пробегись по аэродрому, удели особое внимание штабу и столовой и гони всех бездельников сюда»? Раз самолеты прямо в открытом поле ремонтируют, то хотя бы капониры надо вырыть.
Долгих тогда мысленно схватился за голову, но повезло. Товарищ Смушкевич предложил на это дело своего полковника направить. А Ивана озаботили подсчетом количества аэродромных радиостанций.

Ближе к полудню, как раз когда Долгих докладывал майору о выполнении очередного поручения, генерал-лейтенант неожиданно цыкнул, приказав старлею замолчать, и начал к чему-то прислушиваться.
– Транспортник. Прям над нами, похоже, уже на посадку заходит. – Смушкевич нервно оттянул отворот гимнастерки, как будто ему вдруг стало не хватать воздуха.
– По наши души? – вставая, спросил майор и сразу, не дожидаясь ответа, продолжил: – Наконец-то, а то истомился уже ждать. Интересно, кто припожаловал.
– Виктор, вот тебе что, совсем не страшно? А если Тимошенко прилетел?
«Тимошенко?! Сам товарищ нарком?! Ах, как было бы сейчас хорошо в подводной лодке, где-нибудь на Балтике. Нет, слишком близко. Лучше на Тихом океане. И чтоб метров пятьдесят под водой».
– Тимошенко? А что он мне сделает, этот Тимошенко? Из армии выгонит? Так прекрасно, поселюсь где-нибудь под Астраханью. Буду на Волге стерлядь ловить, водку пить, черной икрой закусывать.
– Ладно, делать-то что будем?!
– А что и планировали! Засадим им по самые помидоры! Вон старлей нам и карету подогнал. Яков, ты в кабину! Емеля, Муха, за мной!
Майор второй раз поменялся прямо на глазах Ивана. Похоже, вопреки сказанному, предстоящая встреча с кем-то из высшего командования РККА Виктора изрядно нервировала. И организм майора в авральном порядке накачивался адреналином.
Теперь это был словно напружиненный и одновременно очень скупой на движения, смертельно опасный боец. Преобразились и еще секунду назад чуть ли не зевавшие на ходу сопровождающие майора лейтенанты. Больше всего Ивана поразило, с каким автоматизмом за несколько секунд, да еще и на бегу, «роботы» обзавелись оружием. Вернее, теперь-то стало понятно, что неизвестные ему пистолеты-пулеметы, скорее всего, иностранного производства, были при них всегда. Просто лейтенанты держали их под одеждой.
Вообще, оружие было очень странным. Короткое, со ствольной коробкой округлой формы, сбоку которой был прижат откидной плечевой упор. С таким же коротким, едва ли десятисантиметровым стволом. И рукоятью, торчащей снизу посередине, из которой еще и торчал длинный магазин.

Запрыгнув в кузов, майор сразу вывалился по пояс за борт и начал что-то объяснять водителю, как будто генерал-лейтенант не мог указать, куда нужно ехать. Инструктаж занял всего несколько секунд, и майор, повернувшись, вытаращился на Ивана.
– Старлей, ты чего здесь делаешь? – передернув затвор ТТ, зло осведомился Самойлов.
– Я с вами, товарищ майор.
– Долгих, ты дебил?
Старший лейтенант набычился и упорно замотал головой.
– Я депутат Верховного Совета СССР, у меня на руках предписание о комплексной проверке боеготовности авиации, и служу я, как ты, наверное, догадываешься, не в ВВС. А тебя, дурака, я как отмажу?!
– Я с вами, товарищ майор, – звенящим от напряжения голосом повторил Иван.
– Ну и хрен с тобой. Естественный отбор еще никто не отменял. Смотри только, ни при каких обстоятельствах оружие не вытаскивай, вообще, стой столбом и ни во что не встревай. Яков письменный приказ напишет, что ты ко мне прикреплен, а я подтвержу, что приказал от меня не отлучаться. От трибунала это должно тебя прикрыть, а уволят – невелика беда.
– Хорошо.
«Ваня! Куда ты лезешь? Ну куда?! Правильно майор говорит, он депутат, а ты дебил! Ох, что скажет Оленька?!»
– Приехали. Иван, смотри у меня, без самодеятельности. – Самойлов перевел взгляд на «роботов»: – Вас это тоже касается. Даже если убивать будут, без приказа стоим и улыбаемся. Ясно?
– Ясно, Командир.
– Тогда погнали!

– Видишь, Яков, Тимошенко нет.
– Зато Рычагов с Пумпуром есть, и аж целая свита с ними. Тебе мало?
– А ты помни, что жизни им спасаешь. Или реформа сейчас, или через пару месяцев арест. Сам же видишь, от всего авиапарка дивизии за сутки интенсивной эксплуатации половина осталась, да пять самолетов так побили, что восстановлению не подлежат. И это, заметь, без соприкосновения с противником.
– Да понимаю я всё. Теперь или мы их, или они нас.
– Ну и всё. Арестовать тебя прямо сейчас мы не дадим. А закон на нашей стороне.
Разговор, невольным свидетелем которого стал Иван, происходил прямо на взлетной полосе. Встречающие во главе с генерал-лейтенантом остановились как раз где-то посередине между прилетевшим «Дугласом» и привезшим их автомобилем. У полуторки благоразумно остановилось и командование дивизии. Совершенно справедливо рассудив, что полковник и майор не те звания, чтоб встревать в разборки между командующим ВВС РККА и его замом.
А вот прилетевшие сомнений не испытывали и плотной группой, просто физически излучающей опасность, быстро приближались.
– Я пошел. – Генерал-лейтенант поправил ремень и расправил плечи, сразу став выше ростом.
– Давай, и помни, мы рядом, а попробуют силовой вариант, мы их обломаем.
Шел генерал-лейтенант красиво, можно даже сказать величественно. И пусть Иван смотрел на все это из-за плеч «роботов», его не покидало ощущение сопричастности к чему-то по-настоящему важному, судьбоносному.
– Долгих, да не вертись ты, без тебя на взводе.
– Извините. – Старлей, не ожидавший, что «робот с портфелем» заговорит, дернулся и отступил на шаг. Этой заминки оказалось достаточно, чтобы пропустить начало разговора Смушкевича с Рычаговым.
Долгих попытался прислушаться, но смог разобрать только отдельные слова. Колючий северный ветер, дующий в это время года особенно сильно, не осознавал важности происходящего.
Разговор очень быстро перешел на повышенные тона. До Ивана доносились злые реплики командующего ВВС округа. Генерал-лейтенант авиации товарищ Пумпур, энергично жестикулируя, убеждал генерал-лейтенанта авиации Рычагова не разговаривать с предателями, а действовать и карать.
– Приготовились, – негромко приказал Самойлов.
Значит, майор тоже понимает, не договорятся генералы миром, подумал Долгих, наблюдая, как головные уборы лейтенантов превращаются в закрывающие лица маски. Теперь они еще больше походили на боевых роботов, бездушных и смертельно опасных.
Каким-то чутьем майор угадал момент и шагнул в направлении спорящих генералов. Расходясь в стороны, за ним устремились «роботы». Иван чертыхнулся, подумал про подводную лодку и двинул следом.
– Разбито четыре самолета. До выяснения обстоятельств, Яков Владимирович, я просто вынужден дать санкцию на ваше задержание.
– Пять.
– Что?
– Пока вы сюда летели, разбился еще один бомбардировщик. В дивизии осталось чуть более половины боеготовых самолетов. Как генерал-инспектор авиации и как коммунист, я обязан доложить руководству страны о творящемся в авиации округа разгильдяйстве и безответственности.
– Так, значит? Ну хорошо, товарищ пока еще генерал-инспектор, будь по-вашему. Арестовать!
Два старших политрука из 3-го управления НКО, буквально несколько секунд назад горевшие рвением, отчего-то замялись и стали нерешительно переглядываться. Вставший рядом с генерал-инспектором человек внушал по крайней мере уважение. И ТТ в опущенной вдоль тела руке намекал на самые серьезные намерения. Впрочем, будь этот, в странном камуфляже и скрывающий за маской лицо, человек один, контрразведчики бы рискнули. Но метрах в трех по обе стороны от пятнистого стояли его подручные с короткоствольными пистолетами-пулеметами.
И главное, что по-настоящему пугало битых жизнью оперов, излучаемая всей тройкой неприкрытая, даже можно сказать демонстративная, агрессия. Никто не проронил ни слова предупреждения, наоборот, вставшие рядом со Смушкевичем люди, казалось, напряглись в ожидании малейшего повода открыть огонь на поражение. А выбранная позиция и автоматическое оружие в руках профессионалов не оставляли прибывшим с Рычаговым товарищам ни единого шанса.
– Отставить, – раздвигая впередистоящих широченными плечами, вперед вышел старший майор НКГБ.
– День добрый, Виктор Степанович, вот не ожидал вас здесь увидеть.
– Александр Ильич, – левой рукой сдергивая маску, а правой убирая ТТ в кобуру, просто майор шагнул навстречу старшему.
После крепкого рукопожатия обстановка заметно разрядилась. Всем стало понятно, что до стрельбы в любом случае не дойдет.
– А что вы тут делаете, Виктор Степанович?
– Комплексная проверка боеготовности Военно-воздушных сил Красной армии. Красная авиация построена и содержится на народные средства, вот товарищ Мехлис и хочет знать, насколько эффективно эти средства используются. Я знаю, что и руководство вашего ведомства в курсе. Вот предписание. Обратите внимание на подписи, Александр Ильич.
– Ясно. А нам тут, понимаешь, сообщают чуть ли не о диверсии. Паникеры, – старший майор красноречиво посмотрел на товарища Пумпура. – Что делать-то будем?
– Кто-то едет, – неожиданно для всех первым лимузины заметил старший лейтенант Долгих.
Два черных автомобиля ЗИС-101, приковав всеобщее внимание, неторопливо выехали на ВВП и так же неспешно подкатили к мгновенно замолчавшим людям.
– Первый отдел, капитан Гулбис, – приехавший командир, по каким-то своим соображениям предпочел предъявить удостоверение старшему майору НКГБ.
– Нужна какая-то помощь, товарищ Гулбис?
Кремлевская охрана, чуть с запозданием понял Иван. Вот почему приехавший так уверенно себя ведет, а старший майор госбезопасности ведет себя с ним по меньшей мере как с равным.
– Нет, спасибо.
Капитан повернулся к недавно прилетевшим генералам авиации, стоящим чуть наособицу.
– Товарищ Рычагов, товарищ Пумпур, рекомендую вам срочно связаться с наркоматом обороны или с товарищем Поскребышевым. Насколько я знаю, вас разыскивают.
– Зачем? – севшим голосом почти прошептал Пумпур.
– Этого я не знаю.
И так же бесцеремонно прервав разговор, отвернулся от генералов и подошел к генерал-лейтенанту Смушкевичу и майору Самойлову.
– Товарищ генерал-лейтенант, товарищ майор. Первый отдел НКГБ СССР, капитан государственной безопасности Гулбис Янис Янович, – козырнул, представляясь, приехавший командир.
И совершенно для всех неожиданно протянул руку майору.
– Много слышал о вас, товарищ майор.
– Можно просто Виктор. Не верьте ничему, Янис Янович, это все клевета недругов, – пожимая протянутую руку, улыбнулся Самойлов.
– Тогда вне службы просто Янис.
– Слушаю вас, товарищ капитан госбезопасности, – мгновенно понял намек майор.
– Товарищ Смушкевич, товарищ Самойлов, прошу в машины. Мне велено доставить вас к товарищу Сталину.
– Куда?!
– В Кремль, товарищ Смушкевич. В Кремль!

Глава 15 
Мартовский лес

Конец марта 1941 г. База 1-й специальной разведывательно-диверсионной бригады ГШ РККА 
– Мэй… Иван… Мэй… Иван… Черт! – Нога Ивана Жукова поехала по чуть прикрытой снегом напитанной водой земле, заставляя его сбиться с ритма.
Конец марта – отвратительное время для пробежек по лесу, даже если ты передвигаешься по еще относительно твердому насту тропинки. Впрочем, досадный инцидент не только не закончился падением, но даже не повлиял на прекрасное настроение курсанта.
К концу подходил третий, последний день выпускных экзаменов. И в который уже раз мир сержанта Жукова переворачивался с ног на голову. Скажи кто Ивану еще месяца три назад, что ему понравится бегать по весеннему, еще заснеженному, но уже грязному и мокрому лесу, не поверил бы. Рассмеялся бы в лицо и даже не обиделся. А сейчас бежит и радуется, и не только далеким открывающимся перспективам (до лета поди еще доживи), а совершенно настоящему моменту. Бежать, как говорит Тор, не мешки ворочать. Уж не знает Иван, насколько тяжело ворочать эти самые мешки. Шлепать тут по раскисшему снегу тоже не сахар, но это смотря с чем сравнивать. За эти три дня сержант прекрасно уяснил, насколько коварны и мозголомны могут быть некоторые экзаменационные испытания.
Заковыристые вопросы по боевым уставам и Краткому курсу партии – это ладно, это ожидаемо и понятно. Но снарядить учебные взрывные устройства чернилами и дать задание по их разминированию на время! Зусь и Барометр получили полный заряд в лицо. Братухе и Айбеку повезло больше, отделались синими руками и кляксами на физиономиях. М-да… А ты не торопись. Хотя как не торопиться, если практически в ухо инструктор с секундомером дышит, нервы мотает. Вот Урбо с Кондратом по времени и не уложились, но хорошо хоть не покрасились. Правда, сейчас на кону «банк», так что согласишься искупаться в этих чернилах с головой, лишь бы очки не снимали.
Нет уж, бежать хорошо. Мышцы привыкли, и голова отдыхает, можно о чем-то своем подумать. Да и вполне щадящий норматив по бегу у нас сейчас. Еще месяц назад заподозрил бы каверзу какую со стороны командования. Но последнее время упражнениям на выносливость совсем мало времени уделяется. Только если в каких-то неординарных ситуациях, тогда да, все бросаем и побежали.
Ну вот, половина дистанции пройдена. Теперь обогнем овражек, а там чуть дальше уже будет ручей. Главное, не оступиться, пока его по бревну перебегать буду. Потом финишный рывок и бой. А там пан или пропал, как карта ляжет. Да что меня все Яшку Рябого вспомнить тянет-то. Вот привязался, зараза.
Так, о чем уж я? А, про занятия на выносливость. Точно. Вот так нас в начале месяца уже ближе к вечеру всех сдернули с занятий кросс бежать, а вернее, просто круги вокруг казарм нарезать. Сначала ничего не понятно было. А потом, когда к нам присоединились парни с прошлого выпуска (мы их младшими инструкторами в шутку называем), а старшие засели совещаться, стало еще непонятней.
Когда мельком видишь бледное лицо Макея, нюансы мимики которого до этого три месяца очень внимательно изучал, и понимаешь, что ветеран Халхин-Гола, мягко говоря, чем-то сильно обеспокоен, становится как-то немножечко не по себе.
Вообще, ситуация немыслимая: мы бегаем, инструктора группами стоят, спорят, руками машут и тоже ничего не понимают. Люди какие-то постоянно туда-сюда носятся – и пешком, и конно, и даже на автомобилях. Слишком организованно для паники, но достаточно суетливо, чтобы даже мы догадались: неприятности. Причем серьезные неприятности.
Правда, продлилась вся эта суматоха недолго, практически до того момента, как Мэй и Юи на своих квадриках привезли Пласта и Комиссара. Смешно: оказывается, начальство Рашида не Комиссаром, а Клювом кличет. В особых случаях Долбоклювом. Но откуда я это знаю, секрет. К тому времени мы и так бегать перестали. Столпились или, вернее сказать, сконцентрировались у «штаба» и стали ждать. Уж больно нехороший слух пошел про Командира.
Вот странно все-таки: видели мы его меньше, чем любого другого преподавателя, а все как один, не только я, готовы умереть за него, только приказ дай.
И тут Пласт нас как мешком по голове: «По непроверенным данным, Командир арестован». У меня аж ноги подкосились. Белый рядом стоял, так белый весь стал как снег. Да уж, не будем вспоминать, что здесь началось. Но недолго. Начальство объявило субботник, совмещенный с баней и кино. Ну а как? Все равно в тот день нормально никто заниматься не мог.
Под самый вечер до нас довели информацию, что Командира вызвали в Кремль к самому товарищу Сталину. А там начальник авиации генерал-лейтенант Рычагов обвинил Командира чуть ли не в диверсии. Вроде как из-за него полк бомбардировщиков разбился. Но мы в это, разумеется, не поверили. Вот ни настолечко не поверили.
Наши, конечно, без дела не сидели. Барс в Москву вылетел аж из-под Астрахани, Комиссар в Пензу улетел, а Пласт тут остался, на телеграфе и для координации.
Двое суток поступала противоречивая и недостоверная информация. А уж какие слухи гуляли. То Командир генерала Рычагова прямо при товарище Сталине до полусмерти избил, и его специальным самолетом, закованного в кандалы, выслали в Турцию. То его назначили генералом и отправили на Дальний Восток танковой дивизией командовать. То арестовали прямо в Кремле, потому что он оказался то ли японским, то ли польским шпионом.
А потом прилетел Барс, лично. Занятия, само собой, сорвал. Зато вести привез из первых рук от самого товарища Жукова. Оказалось, Командир вместе с помощником начальника Генерального штаба РККА по авиации генерал-лейтенантом товарищем Смушкевичем обвинили главкома ВВС товарища Рычагова в некомпетенции. Но это еще ладно, полбеды.
Потом было разбирательство у товарища Сталина. А там присутствовало практически все руководство страны, ответственное за авиацию. Барс как начал перечислять, какие люди там были. Ох, мамочки! Начиная от наркома Тимошенко и начальника Главного управления противовоздушной обороны генерал-полковника Григория Михайловича Штерна до наркома авиапромышленности Шахурина и самого Георгия Константиновича. Так вот, Командир, отвечая на какую-то реплику Рычагова, и заявил, что нет у Красной армии военно-воздушных сил, а есть самолетики, кое-как разбросанные по аэродромам, а что с ними делать, внятного представления у товарища Рычагова нет.
Тут товарищ Сталин не стерпел и велел нашего Командира на губу посадить. В Кремле! Но… Просидел он там меньше суток. За это время руководство страны и лично товарищ Сталин во всем разобрались. Рычагов и еще чуть ли не с десяток генералов авиации были освобождены от занимаемых должностей и отправлены в распоряжение отдела кадров КА. Товарищ Смушкевич возглавил авиацию Советского Союза, а Командир буквально со дня на день вернется целый и невредимый.
Через два дня, как Барс и обещал, Командир вернулся и сразу огорошил нас новостью, что через недельку-другую нас посетит сам начальник Генерального штаба товарищ Жуков.
Правда, пробыв с нами менее суток и показав, что с ним все в порядке, Командир снова улетел. А мы остались. Комиссар и капитан Живин, наверное, от нервов, вдруг решили, что для приема Георгия Константиновича у нас недостаточно прибрано, и решили чистоту навести. Так что физкультура у нас моментально превратилась в строительные, вернее даже, дорожные работы. Все, что можно, красили, что нельзя, белили, а грязь засыпали – ладно, пытались засыпать – песком.
Когда Пласт все это увидел и схватился за голову, уже было поздно. Мало того что песок проник во все помещения, так он еще и случайным образом окрасил окрестный снег во все оттенки желто-коричневого.
Что потом Ерофей Степанович говорил горе-строителям, курсанты не слышали, но не хвалил уж точно. Капитан Живин после этого разговора от руководства, по сути, был отстранен. Да, наверно, и правильно, как-то не получалось у Живчика командовать. Суетился все чего-то, дергался, даже на курсантов срывался, чего сроду не было. Наверно, доказать себе что-то хотел. Может быть, что на самом деле может Барса заменить. Ай, да бог с ним.
А вон за тем ельником кореец Пак из второго взвода лодыжку подвернул и лыжу сломал. Оказалось, там под снегом одни кочки, и даже инструктора об этом не знали.
Так что под ноги смотреть! Не расслабляться! А то вон как я вчера опростоволосился. Это ж надо! Перепутать вертикальную и горизонтальную наводку у пушки. Смотрю, ствол вниз идет, и продолжаю наяривать. В итоге худший результат во взводе. Срамота! Что тут еще скажешь.
Смотри-ка, следы. Волчьи? Или собака умудрилась сюда забрести? Отец, помнится, учил отличать. У пса след более разлапистый, у волка более узкий. Еще у волка два передних пальца выдвинуты так далеко вперед, что целиком оказываются впереди боковых. Да и цепочка следов не зигзагом, а прямая. Точно волк. А чего он один? Больной? Больной зверь – это плохо, тогда на всякий случай нужно доложить, как добегу.
Жуков постарался сконцентрироваться, но получилось плохо, больно уж много произошло за последнее время событий. И приезд к ним в гости аж самого начальника Генерального штаба был среди них для Ивана, пожалуй, самым малозначительным.
Сказал бы кто такое в прошлом году, опять бы не поверил. Не жизнь, а сказка. И ладно бы дело ограничилось только общей фотографией курсантов с Георгием Константиновичем, что само по себе достойно того, чтобы внукам рассказывать.
А его Командир лично товарищу Жукову представил. «Вот, Георгий Константинович, Иван Жуков. Пока сержант, но парень толковый, смекалистый, хваткий. И главное, поле боя видит». Генерал армии руку простому сержанту крепко пожал, покивал и посмотрел так со значением. Аж сейчас мурашки по спине побежали.
Правда, из его взвода товарищ Жуков и Игорю Белову руку пожал. А как иначе, Белый свой в доску, проверенный кадр. И в Зимнюю, считай, вместе с Командиром воевал. Да и взводный он надежный, как штык от трехлинейки.
Игорь тогда посмотрел на него, словно хотел сказать: вот, мол, не ты один такой особенный. М-да… Жаль…
В какой-то момент честолюбие Игоря оказалось сильнее нашей дружбы. Не смог спокойно на мои успехи смотреть. И опыт боевой, и то, что взвод один из лучших – его заслуга, а хвалят меня. Да и не в похвале дело, видно же, кто из нас чего стоит. Не было бы меня, близко бы никто с ним не сравнился: грамотный, упорный, харизматичный. Ишь какие я теперь слова знаю. М-да… Харизматичный. А тут я такой… рыжий. И на Мэй он неправильно смотрит. Плохо смотрит. Или это я уже сам себя накручиваю?
Нет, все-таки надо отдать Белому должное. Завидует, но зависти своей воли не дает. Не придирается или еще как-то службу мне усложнить не пытается. Отношения у нас, можно сказать, остались, какие и были. Только вот шутки стали у Игоря злые, язвительные, да душевная связь, что у нас в начале службы образовалась, пропала навсегда. Боевой товарищ – да. Друг – нет.
Ладно, не будем о грустном. С Белым наши пути-дорожки завтра в любом случае на время разойдутся. Фотокарточка, где сержант Иван Жуков с генералом армии Жуковым Георгием Константиновичем вместе запечатлены, отправлена родне. Потом, как домой попаду, буду ахи-охи слушать. А вот показательный бой на шестах, устроенный в честь приезда высокого гостя Мэй с Юи, наверное, все смотревшие без исключения до конца жизни помнить будут.
Когда девушки вышли на импровизированную сцену, зрители ахнули. Юи Мэнчжоу была облачена в черное облегающее трико с белой аппликацией в виде журавлей, а Лин Мэй красовалась в традиционном китайском платье ханьфу, белоснежном как снег, с ярко-красной оторочкой и вышивкой, выглядевшей издалека как пятна крови. У обеих в руках было по боевому шесту алого цвета, в длину немного превышающему рост самих девушек.
Девушки на восточный манер поклонились присутствующему на представлении высокому гостю, потом друг другу, сделали по легкому шажку, сближаясь… И понеслось. Уже меньше чем через минуту Иван, да, судя по бушевавшим эмоциям, и все остальные, забыли, что бой ненастоящий.
Китаянки как наскипидаренные скакали по сцене, одновременно выделывая просто невероятные акробатические номера. И главное, ни на секунду не прекращая обмениваться ударами. Выпады и контрвыпады следовали безостановочно. Уколы из немыслимых позиций парировались такими же невероятными блоками.
Белое с черным соприкасалось, поглощая друг друга, и мгновенно разлеталось вновь, как будто не подчиняясь законам Вселенной. А довершали картину какие-то завораживающие инфернальные узоры, которые на этом постоянно меняющемся черно-белом фоне рисовались мелькавшими на границе восприятия алыми шестами.
Бой закончился внезапно, девушки скрестили свое оружие, отскочили друг от друга и замерли. А потом медленно, церемониально поклонились на четыре стороны света и, не сумев сдержать смех, под бурные восторги зрителей упорхнули со сцены.
А пока мы, курсанты и большая часть наставников, наслаждались зрелищем, предавались безделью и вообще радовались жизни, руководство бригады и товарищ Жуков обсуждали разные важные дела. В том числе и напрямую касающиеся нашей дальнейшей судьбы. Разумеется, не нашего ума дело, о чем там они говорили и что решили. Но одно решение отразилось на нас, курсантах, практически сразу.
Информация была не для наших ушей, но тем не менее уже на следующий день все знали, что следующий набор слушателей кратких курсов будет запредельным. Руководство, наплевав на секретность, в открытую говорило об уплотнении и занялось инспекцией пустующих зданий. Повариха требовала еще одну столовую и минимум двух нормальных поваров в помощь. На электроподстанции начались какие-то работы, сопровождающиеся перманентным матом.
А когда на занятии по основам военного законодательства курсантам раздали учебники по педагогике, уже и вечно сомневающийся Марсель поверил, что слухи о том, что все они останутся служить на базе младшими инструкторами, правда. Конечно, всех это обрадовало, Белый так вообще чуть не прыгал от счастья.
Иван тоже сначала совершенно искренне радовался вместе со всеми. А потом, к его несказанному удивлению, в душе появилось какое-то непонятное сомнение, что ли. Иван и раньше пытался угадать, к чему их готовят, но выходило не очень. Получалось, умели они многое, но все одинаково плохо. Впрочем, нет, например, он уже кое-чего стоит как сапер. Вот именно кое-чего. От былого ощущения, что они былинные герои и всех уделают одной левой, не осталось и следа.
Были ли краткие курсы первой ступенью в обучении на разведчика-диверсанта? Однозначно нет. Сил и средств в курсантов вложено много, а вот дисциплины совсем не подходящие.
Значит, предполагалось вернуть их в свои части? Кажется логичней всего. Но спрашивается, в каком качестве? Командир отделения разведчиков? Помощник взводного? Тоже не срастается. Уж скорее учили инструкторами быть, но никак не командирами.
Так, может быть, изначально планировалось оставить нас на базе? Увы, логика говорит, что до приезда Жукова никто этот вариант не рассматривал. Иначе не раздали бы уже чуть потрепанные учебники «Педагогика» за 1939 год. Нет, на первый взгляд все солидно и основательно, целый коллектив авторов под редакцией аж целого профессора, товарища Каирова. Но вот напечатаны книги не в Военгизе, а в каком-то Учпедгизе. А самое главное, все они имеют штампы разных библиотек, судя по всему, московских. Значит, собирали их впопыхах, с бору по сосенке. А если еще вспомнить про остальную суету?
Так на кого же нас учили? Обороняться, отступать и выходить из окружения? Ведь именно это мы умеем лучше всего. А тут выходит, никогда не узнать, для чего всё это. Остаемся и на скорую руку переучиваемся в наставников. Точнее даже, в помощников наставников. Немного даже обидно.
Но остаться на базе – значит остаться рядом с Мэй, а такой аргумент перевешивает все остальные, вместе взятые. Поэтому, ни слова не говоря о своем сожалении товарищам, Иван быстро выкинул ростки недовольства из головы. Младшим инструктором? Прекрасно! Да хоть помощником свинопаса, главное, рядом с ней!
Иван притормозил и, огибая образовавшуюся на его пути лужу, не сдержавшись, чертыхнулся, потому что, сойдя с натоптанной за зиму тропинки, сразу же провалился по колено в мокрый снег. Выбравшись опять на дорогу, Жук тем не менее улыбался. Бег давал возможность вспомнить и проанализировать случившиеся с ним за последнее время события. Самым важным из которых, разумеется, был разговор, или, даже можно сказать, свидание с самой лучшей на свете девушкой.
Случилось это знаменательное событие в тот судьбоносный день, когда к ним приехал Георгий Константинович. Разумеется, показательные выступления для начальника Генштаба не ограничились боем на шестах. Пусть не так эффектно и зрелищно, но свои навыки показали и курсанты, и многие инструктора. Для слушателей кратких курсов выступления стали в первую очередь экзаменом на слаженность взвода в целом, и только во вторую курсанты демонстрировали индивидуальные навыки.
Иван, например, уже привычно (ага, только забывая буквы от волнения: не каждый день генерал армии экзаменует, да еще перед которым тебя некоторое время назад расхваливали) рассказывал про мины, стоящие в настоящее время на вооружении в армиях СССР и Германии. А когда Жук справился с волнением и уже решил, что все закончилось, Георгий Константинович спросил, а что сержант будет делать, если мин рядом нет, а произвести подрыв цели необходимо.
Тут уж, спасибо Варвару и его «вандалам», Иван выдал так выдал. А конкретизируйте, товарищ генерал армии, какую цель желаете взорвать. Мост? Склад боеприпасов? Казарму? Производственный цех? Или, может быть, просто дорогу заминировать? А кто по ней пойдет: пехота, автотранспорт, танки? А какова наша диспозиция, что есть рядом? Может быть, снаряды, бомбы, строительная взрывчатка? Тогда совсем хорошо и просто. А если горюче-смазочные и удобрения, то уже не так просто, но тоже хорошо. Если уж совсем ничего нет, мы мину из говна и палок все равно соорудим, но эффект уже, сами понимаете, будет скорее психологический.
Про говно и палки Иван, конечно, товарищу Жукову не сказал, но Георгий Константинович и без того был впечатлен. Даже уточнил у Командира, кто этого рыжего курсанта обучал, и велел потом показать личное дело Вара.
В общем, интересного было много, чего только стоят цирковые трюки на мотоцикле одного из помощников Тора со смешным позывным Харлей или джигитовка с саблями, которую продемонстрировал один из старших инструкторов родом откуда-то с Кубани.
И вот уже ближе к вечеру, когда народ подустал «праздновать», а солнце начало склоняться к горизонту, появились они. На белом коне и в сияющих доспехах… Тьфу, чего лезет в голову-то… На грязно-рыжем от песка квадроцикле, в ладно подогнанных по фигурке серых шинелях, «на праздник» заявились «змейки». Явно привлекая всеобщее внимание, сидевшая за рулем Юи поддала газу и с разворотом и летящим во все стороны из-под колес щебнем затормозила практически впритирку к немного обалдевшим курсантам пятого взвода.
Вежливо поздоровавшись с парнями и стоявшим вместе с ними Яном, девушки начали о чем-то шептаться, изредка хихикая и посматривая, как Ивану показалось, прямо на него. Потом, по всей видимости, о чем-то договорились, и Юи начала легонько подталкивать Мэй в сторону пытающихся вести себя солидно и уж совсем откровенно на девушек не глазеть курсантов.
– Хороша, – не столько сказал, сколько обозначил губами Айбек.
«Хорошо, что я в шапке», – встретясь с Мэй взглядом, успел подумать Иван, чувствуя, как пылают его уши. А потом Мэй заговорила… с ним, с Иваном, заговорила.
– Прогуляемся?
– А?
– Я говорю: не хочешь погулять со мной?
– Я?
– Zai wo kanlai, zhe jiahuo you dian yuchun, – подколола подругу Юи.
– Ta zhi shI yitouwushui.
– Жук, не тормози, – пришел на помощь курсанту Ян, – девушка тебе вопрос задала. А если не хочешь, так ты скажи. Мы тебе замену быстро найдем.
– Хочу! Очень хочу! Да, я согласен!
– Zhen youqu. Dan ta xiang de hen kuai. Wo cuo liao,ta bing bu xiang zhakanqilai name yuchun.
– Раз хочешь, залезай сюда, – Мэй похлопала рукой по квадроциклу, – помнишь, что нужно делать?
– Помню.
– Ну, раз помнишь… Чего стоим? Кого ждем? Прыгай, и погнали, – не могла не вставить свои пять копеек Юи Мэнчжоу.
Странная у них вышла тогда прогулка. То ли с одной девушкой гулял, то ли сразу с двумя. И хотя подружка Мэй всячески давала понять, что Иван ей вот совсем-совсем не интересен, сыпала язвительными замечаниями, сама же смеялась над своими шутками, но оставлять парочку наедине и не думала.
А интересовало девушек больше всего житье-бытье Ивана до службы в армии. Семья, деревенский уклад, учеба в городской школе – в общем, самые что ни на есть бытовые мелочи. Жук незаметно и сам предался воспоминаниям, с удовольствием рассказывая про братьев и сестренку. И не сразу заметил, как заблестели глаза девушек. А когда заметил, было поздно: Мэй с Юи, еле сдерживая слезы, хлюпали носами.
Успокоились девушки не сразу. А Иван с запозданием понял, какой он дурак, ведь знал же, что девочки – круглые сироты, а за маму у них главная повариха, да и земляк его Тимофей говорил, что девушкам очень досталось в жизни.
С другой стороны, а что он мог сделать, девочки сами начали расспрашивать его про семью. Хорошо хоть девушки довольно быстро успокоились и засобирались обратно.
– Ладно, Лягушонок, пора закругляться. Хорошего, как говорит мама Саша, помаленьку, – вытирая слезы, сказала Юи.
– А я вот не умею доить корову, – несколько невпопад заявила Мэй, – и, наверно, уже никогда не научусь.
– Почему… – начал Иван и осекся, встретившись глазами с Мэй.
– Потому что, Ваня, – Юи опять опередила подругу с ответом, – скоро война, а мы умеем только убивать.
– Перестань его пугать, сестренка. Ведь нас еще учили быть хорошими женами.
– Это да. Хорошими женами. – Юи отчего-то рассмеялась, и Мэй не замедлила к ней присоединиться.
А Жук пожал про себя плечами, совершенно не понимая, кому могло прийти в голову учить девушку быть женой. Хотя в Китае, наверное, так и надо, раз девушки даже не знают, как подоить корову.
– Но это было в прошлой жизни, сестренка. Все по местам. Погнали в столовку! Держись крепче, Лягушонок.
Тогда под ворохом событий и впечатлений Иван упустил фразу, где Мэй сказала, что их учат только убивать. А вот сейчас этот момент курсанту Жукову очень не понравился. И попрощалась Мэй с ним, как он сейчас понимает, уж слишком демонстративно. На виду у всех обняла, потом смачно поцеловала в щеку. Можно было бы понять, будь Иван один в женском коллективе. Тогда все ясно – пометила парня. Но тут же все наоборот.
И видит Жук такому ее поведению только одно объяснение. Девушек по приказу товарища Жукова переводят куда-то за Урал, куда-то поближе к Китаю и Японии. Вот они и решили попрощаться, зная, что больше Иван их не увидит. Тогда всё сходится. Стоп! Вообще не увидит?! Никогда?!
Жук замер как вкопанный, не замечая, что стоит, сжав кулаки, дыша как загнанная лошадь.
Или все-таки нет? Или сержант Жуков чего-то не знает, а делает выводы за пределами своей компетенции? Кто он вообще такой, чтоб с ним так персонально прощаться, если только Мэй на самом деле не испытывает к нему симпатию?
От таких логических заключений сердце Ивана еще раз бухнуло, и вселенная снова перевернулась, вставая на свое исконное место. Жук огляделся и с удивлением понял, что, думая о Мэй, сам не заметил, как перемахнул ручей. До финальной схватки оставалось пробежать каких-то двести метров сквозь островок молодых березок, отвоевавших себе место среди моря дубов и вязов. Березы практически примыкали к обжитой зоне, и несколько тропинок, смыкаясь, образовывали настоящий тракт.
Иван опустился на одно колено, приняв позу бегуна перед низким стартом, и начал гипервентиляцию легких, одновременно стараясь понизить артериальное давление и войти в боевой транс.
– Пять… четыре…
Жук сосредоточился на цифрах, убирая из головы мысли и эмоции.
– …Три… два…
Надпочечники выбросили в кровь первую порцию гормонального коктейля из кортизола, норадреналина и адреналина.
– …Один…
Зрачки расширились, автоматически перенеся фокусировку на отдаленные предметы, а фокус восприятия, наоборот, сжался, концентрируя внимание прямо перед собой.
– Ур-ра!
Слово-триггер мгновенно заставило тело вскочить на ноги.
Но сержант, вопреки ожиданиям, не бросился бежать сломя голову, а, наклонив корпус и прижав подбородок к груди, начал медленно, словно преодолевая сопротивление воздуха, идти вперед. Сделав несколько шагов, Жук резко выдохнул и с размеренной основательностью бездушного механизма начал плавно ускоряться.
Когда бежать оставалось от силы несколько десятков шагов, на черно-белом фоне мартовского леса мелькнуло темно-красное пятно цвета спелой вишни. Надпочечники выдали новую порцию гормонального коктейля, на этот раз состоящего в основном из норадреналина, стараясь за оставшиеся секунды бега вывести организм к оптимальному для боя состоянию. Иван неосознанно то ли захрипел, то ли зарычал и, выбивая сапогами крошки снега, устремился к цели.
– Командир? – Слабая тень удивления пробилась через толстый слой ледяного спокойствия. Впрочем, мнимое безразличие не помешало мозгу, подстегнутому правильными гормонами, начать с бешеной скоростью просчитывать варианты схватки.
«У него травмирована левая нога, значит, атаковать нужно слева. Ложный выпад справа и атака с другого направления». В голове Жукова, сменяя друг друга, проносились мыслеобразы. Мозг работал на пределе, стараясь успеть выработать единственно верное решение, пока ноги Ивана пожирали последние разделяющие соперников метры.
«Он знает, что я знаю о травме. Он ожидает атаки со стороны поврежденной ноги. Значит, единственный шанс – с ходу ударить туда, куда не ожидает. Показать, что удар ложный, а самому сразу врезать со всей силы».
Сержант вплотную приблизился к уже давно ожидающему его Командиру. Успел увидеть диссонирующую с ситуацией легкую улыбку на его лице и глаза, излучающие космическое спокойствие и непоколебимую уверенность. И сделал выпад.

Эпилог 

2 апреля 1941 г. Москва. Метрополитен, станция «Комсомольская» 
Старший сержант Иван Жуков, стараясь не крутить по сторонам головой, вошел в вагон московского метрополитена. Как ему объяснили сослуживцы, первая ветка, как будто специально для Ивана, пересекала под землей всю Москву, соединяя Киевский вокзал (куда он и держал путь) с площадью трех вокзалов, и заканчивалась в Сокольниках.
Хотелось, конечно, увидеть Кремль, Мавзолей, где лежит вождь мирового пролетариата, храм Василия Блаженного, да и просто побродить по столице. Но, видно, не в этот раз, поезд ждать не будет.
Ивану повезло: хотя станция «Комсомольская» была на линии третьей по счету, вероятно, по причине рабочего времени в вагоне еще оставались свободные сидячие места. А как любит повторять Тор, лучше плохо сидеть, чем хорошо бежать. Да и сидеть было очень даже неплохо, мягкие кожаные диванчики совсем чуть-чуть уступали креслам в их конференц-зале.
«Как же меня так угораздило-то?» Поставив фибровый чемоданчик между ног и умостив на коленях вещмешок, теперь уже старший сержант прикрыл глаза и мысленно переместился на несколько дней назад, в прошлое.

Открыв глаза, Иван увидел небо. Лазурно-голубое, с белыми островками облаков, уже по-настоящему весеннее мартовское небо. Точно такое же, как было несколько секунд назад. Затем в поле зрения появились здоровенные сапожищи, из которых куда-то в небо уходили колонны ног. Где-то еще выше, по идее, должны были быть туловище и голова.
Принимая во внимание все вышесказанное, получалось, что Иван лежал спиной на земле, то есть на снегу, и смотрел в небо. А рядом кто-то стоял, вероятнее всего Командир.
– Жук, хорош лежать, жопу отморозишь.
Точно, Командир. Иван сжал протянутую ладонь и упруго вскочил на ноги. Прислушался к ощущениям. Болел затылок, но терпимо. Впрочем, самочувствие Жукова сейчас интересовало постольку-поскольку. Сейчас намного важнее…
– Ну ты неистовый, боец невидимого фронта, – не давая Ивану закончить мысль, рассмеялся Командир. – Налетел, как басурман какой, с ног чуть не сбил. Шапка вот из-за тебя в снег упала.
Командир наклонился и не спеша взял в руки комок багряно-красной материи. И вдруг, не давая парню опомниться, нахлобучил его Жуку на голову.
– Сбил, вот сам теперь и носи.
Иван захлопал ресницами, пытаясь понять: сейчас произошло именно то, что произошло? Или он все еще в отключке и это ему только снится? Стараясь унять дрожь в руках, Жук осторожно, словно боясь разбить, снял головной убор и прижал его к лицу.
Да! Да! Да!
Прикосновение мягкой фетровой ткани приятно холодило разгоряченную от бега кожу. А в нос ударил специфический запах мокрой от успевшего растаять снега шерсти, с нотками чего-то химического, возможно красителя.
Да…
Именно то, ради чего Жук, да и все остальные курсанты, последние три дня рвали жилы, выжимая из себя все возможное… и немного сверху.
Бордовый берет.

Дядька Пласт, а точнее старший инструктор Ерофей Степанович Щербин, под большим секретом рассказал своим помощникам, что береты введены по личному распоряжению товарища Сталина. Конечно же, новость мгновенно облетела бригаду и даже успела обрасти подробностями. Оказывается, Командир уже давно просил для бойцов бригады отличительный знак на форму. Только отвечали ему, что баловство это все. Блажь. А вот после того, как Командир на кремлевской губе побывал, товарищ Сталин разрешил. Вот и делай выводы, если умный. Делай и молчи.
Вроде дураков ни среди инструкторов, ни среди курсантов не было. Выводы сделали и помолчали, но береты между собой начали называть или «вишнями», ну тут понятно, по цвету, или «сталинками», теперь сами догадайтесь почему.
Но как бы там ни было, а честь великая. Единственное соединение в РККА, у кого форменный головной убор – берет. Эксклюзив. Во! Разумеется, берет такой положен не всем, кто числится в штате бригады. Чтобы такой берет получить, доказать нужно, что достоин, что не уронишь и не запятнаешь. В общем, лучшим из лучших, и то… только после квалификационного экзамена.
Хотя исключение все-таки сделали. Бордовые береты сразу получили Герои Советского Союза и награжденные орденом Красного Знамени.
Парни завидовали молча и не надеялись. Но в последний момент командование объявило, что десять курсантов, сдавших выпускные экзамены с лучшими результатами, также получат береты. Авансом, как сказал комиссар. А потом наедине, персонально Ивану добавил: «Ты, Жук, кандидат в партию, думаю, не нужно объяснять, что кровь из носа, а в эту десятку попасть должен».
Вот так вот.
А Командир берет Ивану на голову нахлобучил, по плечу похлопал и сказал просто: «Ну что? Пошли, что ли». И они пошли. Плечом к плечу. Жук в бордовом берете и с улыбкой до ушей, и Командир с непокрытой головой, чуть-чуть припадая на покалеченную ногу. Молча. Наверное, Командиру было о чем подумать. Или просто догадывался, что у теперь уже бывшего курсанта сейчас на душе творится.
Когда вышли к группе инструкторов, Иван уже немного успокоился и даже вроде бы вполне достойно принял поздравления старших товарищей. Достаточно сдержанные, можно даже сказать, скупые проявления эмоций, ну так и не кисейные барышни поздравляли. Да и Жук готов был поклясться: в первый момент, когда товарищи наставники увидели его в берете, то на какое-то время просто «зависли». Но, надо отдать им должное, очень быстро справились с удивлением. Когда они с Командиром подошли к группе инструкторов вплотную, встретили их уже как будто так и надо. Решил Командир, что курсант достоин, значит, достоин.
Что еще Иван сразу заметил, так это то, как сразу изменилось к нему отношение. Пара фраз, чуть иной взгляд, немного другие интонации – и вот уже не чувствуешь себя учеником, к которому, как бы строго ни спрашивали, все равно все относятся со снисхождением. Теперь ты один из нас, теперь ты равный.
А свою порцию восхищения, дружеских объятий и изумления Иван получил, когда добрался до своего взвода. Вот там было всё, и никто эмоций не скрывал. А под конец то ли Белый, то ли Марсель, Иван уже не помнит точно, закричал: «Качай его, ребята!»
А концу для мы узнали, что наш взводный, Игорь Белов, тоже получит бордовый берет, но так-то мало кто в этом и сомневался.

Старший сержант вдруг запнулся, почувствовав на себе чей-то недобрый взгляд, как будто иголкой кольнули. Стараясь ничем не выдать себя, Иван сделал вид, что зевает, и постарался рассмотреть людей в вагоне. Долго искать не пришлось: частично заслоненный дородной теткой лет около сорока, Ивана с откровенной ненавистью рассматривал какой-то уже немолодой типчик. Думая, что солдат на него не смотрит, тип разглядывал Ивана с явной неприязнью.
Когда Жук уезжал, его предупредили, что в большом городе запросто можно стать жертвой карманников. И пусть Иван не думает, что у него уж точно ничего не украдут. Люди не только себе на жизнь этим зарабатывают, но и прекрасно понимают, чем им грозит такое ремесло. Так что шлифуют свои навыки будь здоров.
Что ж, Иван умных людей послушал, документы и почти все деньги лежали в потайном кармане. Если уж и оттуда достанут… Но тип на вора-карманника совсем не походил. Даже рожа, которая сразу Ивану не понравилась, была холеной и откормленной.
Промелькнула мысль: сдать бы типчика в компетентные органы; да взгляд к делу не пришьешь, только оконфузишься.
«Ладно, но я его запомню», – подумал Иван, но и это исполнить не получилось. Типус с мясистым лицом, одетый, на взгляд Ивана, даже с некоторым буржуазным излишеством, как будто что-то почуял, зыркнул напоследок на старшего сержанта исподлобья и в последний момент выскочил из вагона.
«Ну и хрен с тобой», – напутствовал неприятного типа Иван, снова уходя в воспоминания.

Да, Белый тоже получил «сталинку», но к тому времени, когда курсанты об этом узнали, Ивану это было, мягко говоря, безразлично. К этому времени думами Жук был уже очень далеко.
Курсанты, получившие береты, полукругом обступили Комиссара и, стараясь не пропустить ни единой мелочи, запоминали, как правильно носить «сталинки». Местом проведения урока, завершающего их обучение, Рашид выбрал центральный плац, прямо у памятника Владимиру Ильичу Ленину. Наверно, не одному Ивану вспомнился тогда их первый плац в гостевой зоне. Теперь-то понятно, отчего он показался таким неухоженным.
Когда Рашид уже заканчивал объяснять, как нужно отбивать берет, чтобы он принял правильную лихую форму, к ним подошла Мэй. К удивлению парней, девушка была без Юи и не на колесах.
– Всем привет, – китаянка лучезарно улыбалась и даже помахала собравшимся ручкой.
Зная характер обеих девушек, парни приготовились услышать очередную язвительную шутку, но на этот раз ошиблись.
– Привет, Рашид. Мне надо с Ваней поговорить. Можешь его отпустить?
– Привет. Хорошо. Мы все равно уже почти закончили.
Мнением самого Ивана никто не поинтересовался, хотя, судя по его улыбке от уха до уха, этого и не требовалось.
– Пойдем. И хватит лыбиться, как шонсьзи.
– Кто?
– Неважно, у нас мало времени.
Мэй буквально за руку оттащила Ивана на расстояние, где их уже не могли услышать, но, к его удивлению, не заговорила, а молча пошла рядом. Жук даже немного растерялся и никак не мог решить, о чем стоит завести разговор. Сказать Мэй, какая она красавица, или все же не рисковать, а обратить внимание девушки на чудесную погоду? Неизвестно, какое время понадобилось бы бравому сержанту, чтобы определиться, но Мэй внезапно остановилась и заговорила первой.
– Помнишь наш прошлый разговор, Ваня?
– Помню.
– Помнишь, мы говорили, что умеем только убивать?
Иван, не совсем понимая, к чему клонит девушка, кивнул, хотя начало разговора ему совсем не понравилось.
– А я еще добавила, что нас учили быть хорошими женами.
– Да, помню. – Иван подумал, что Мэй его сейчас передразнит: «помню да помню», но девушка была слишком поглощена своими думами.
– Юи была в семье самой младшей. Любимицей деда. Она рассказывала, что родители подыскали ей чудесного жениха, молодого, богатого и красивого. Позапрошлым летом у них должна была быть свадьба. А я, наоборот, старший ребенок. Наша семья очень, как это сказать по-русски, родовитая. Вот. Но не очень богатая… была.
– А…
– Молчи! Мой жених был в возрасте. Его отец был одним из самых уважаемых и богатых людей провинции. После того как наши семьи породнились бы, будущее моих сестренок было бы обеспечено. Ему было тридцать четыре года.
Мэй замолчала и остановилась, Иван замер рядом, понимая, что девушка сейчас делится чем-то очень личным.
– Ты знаешь, отец очень не хотел ехать тогда. Сейчас Китай оккупирован японцами, которые ведут себя хуже зверей. В тысяча девятьсот тридцать седьмом они захватили нашу столицу, город Нанкин, и устроили зверства. Я помню ужас в глазах отца, когда он рассказывал про горы трупов, лежащих вдоль дорог, про запах разложения, которым пропиталась его одежда. В реке было столько трупов, что по ним можно было перейти на другой берег, как по мосту. А вода в Янцзы стала бурой от крови и кишок убитых. Отец очень не хотел ехать, говорил, что хоть и прошло больше года, а земля все равно пахнет кровью. Но мой жених настаивал и гарантировал нам безопасность, кажется, он сотрудничал с японскими тварями. Но, сам понимаешь, мне тогда все это было неинтересно. Я была маленькая и глупая, переживала, что мне придется выйти замуж за старика… Что же ты не смеешься, Ваня? Глупая девочка считала, что самое страшное, что может случиться в жизни, с ней уже случилось.
Девушка повернулась к Ивану лицом, и стало понятно, что она плачет. Как при этом Мэй удавалось так спокойно говорить, Иван не представлял, да и, в общем-то, сейчас это не имело значения. Жук попытался обнять девушку, но она, поднырнув под его руки, легко уклонилась.
– Подожди, Ванья, я еще не всё тебе рассказала.
Мэй попыталась улыбнуться, но улыбка получилась какой-то кривой и пугающей.
– Моего бывшего жениха зовут Хун Сянь. Командир обещал, что я лично его убью. И уж я позабочусь, чтобы никто не смог назвать его смерть легкой.
Иван почувствовал, как шевелятся волосы у него на голове. Хотел что-то сказать, возразить, но не знал что. А девушка продолжала говорить спокойно и монотонно, как будто пересказывала скучную книгу. То, что она очень волнуется, выдавал только усилившийся родной акцент.
– Наша семья из поколения в поколение, передавая от отца к старшему сыну, хранит… хранила священную реликвию. За день до того, как мою семью убили, отец сильно поругался с Хун Сянем. Тот заявился к нам и потребовал, чтобы в качестве приданого отец передал ему сберегаемую родом святыню. Разумеется, отец отказал наглецу. На следующий день пришли японские солдаты и всех убили… даже старых слуг… С Юи похожая история. Ее семья зачем-то поехала в Нанкин. Юи не знает зачем. Помнит, что дед решил остановиться не в самом городе, а у своих друзей. Только это их не спасло. В один из дней пришли японские солдаты и начали всех без разбора колоть штыками. Дед Юи застрелил двоих из пистолета, а потом японская собака отрубила ему голову мечом. Хочешь знать, почему не убили нас?
– Да! Не знаю… как сама хочешь.
– Хочу! Мы были молоды, и невинны, и красивы, как бутончики лотоса. Вот японский командир и решил подзаработать, продав нас в публичный дом.
Иван почувствовал, как у него краснеют уши. Конечно, он знал, что в царской России были такие заведения. И даже знал, для чего они нужны… теоретически. Но то, что про них знает девушка, которой и шестнадцати лет не исполнилось, для Ивана, честно сказать, было неожиданно. Да и при чем тут Юи и Мэй? По сколько им тогда было? Лет четырнадцать? Или еще меньше?
– А зачем вас в… ну это… туда? Вам же нормально ни полы помыть, ни… э… девиц обстирывать или там на кухне помочь сил не хватит. Да и вообще! Там же грязь и этот… разврат, там детям не место!
Девушка резко остановилась и уставилась на Ивана заплаканными глазами.
– Какой добрый и наивный Лягушонок. – Мэй попробовала улыбнуться, но не смогла и, чтобы удержать слезы, часто-часто заморгала. – Нас продали не для того, чтобы мы мыли полы, а для того, чтобы ублажали японских солдат. Стали японскими подстилками, потаскухами. Так тебе понятней?
Глаза девушки стали злыми, казалось, она сейчас ударит Ивана.
– Не бойся, нас с Юи не насиловали, – словно обвиняя, почти выкрикнула ему в лицо девушка.
Иван с шумом выдохнул: оказывается, все это время он, сам того не замечая, стоял, задержав вдыхание.
– Нам повезло, нас не бросили в первый же день на растерзание гуйцзы, мы же особый товар. Нас избивали, не давали еды и питья, ждали, когда мы сломаемся. Хозяева хотели быть уверенными, что мы не покусаем и не поцарапаем стариков, чьи постели будем греть.
– Паскуды. – Иван в бессильной ярости сжал кулаки так, что ногти впились в ладони.
– Девочки, которые появились в одно время с нами, через пару дней выглядели старухами, не разговаривали и ни на что не реагировали. Одна девушка, кажется, родом из Бована, смогла украсть на кухне обломок ножа и вскрыла себе вены. Мы тоже хотели так, понимали, что все равно нас или сломают, или отдадут солдатам. Но нас перепродали одному немцу. Сейчас я понимаю, что он был военным, наверное, из разведки. Он вез нас польскому психопату и все время, пока мы плыли, рассказывал, что этот нелюдь делает со своими рабами. Если из того, что немец рассказывал, хотя бы одна десятая часть – правда, то этот пшек был просто больным ублюдком.
– Был?
– Его убил Командир. И его, и немца. И наверно, еще кого-то. Должны же были быть в замке еще люди. А потом нашел нас в подвале, голыми и подвешенными на специальных растяжках.
– А что он там делал?
– Ванья, ты дурак? Ты здесь на повара учишься? Не давай мне повода жалеть о том, что я тебе доверилась. То, о чем я тебе сейчас рассказала, тут знают только два человека. И еще несколько – укороченную версию событий.
– Извини. Я понимаю, я это просто не подумал.
– Думать нужно всегда, или в один прекрасный момент голову дома забудешь.
Иван кивнул, признавая справедливость такого утверждения.
– Теперь ты понимаешь, как мы ненавидим японцев и немцев?
– Японцев да, а немцев не очень.
– Я же только что тебе рассказала. Ванья! Ты слушаешь или где?! Когда мы плыли на корабле, херр Шварц любил порассуждать о том, что нас ждет в ближайшем будущем. Садился рядом, проверял, надежно ли мы привязаны, и начинал говорить. Подробно, смакуя мельчайшие детали. Такое невозможно выдумать. Упивался нашим ужасом, упырь. Бр-р… До сих пор нам с Юи кошмары снятся. Жаль, что быстро сдох, сволота.
Мэй снова строго посмотрела на Ивана, вероятно, ожидая какой-то реакции. Но парень решил, что благоразумнее всего промолчать.
– В общем, звезды так сошлись, повезло нам и в этот раз. По глазам было видно, размышлял Командир, не лучше ли нас так и оставить или вообще пристрелить. Сначала даже не развязал, только кляпы срезал. Спросил: жить хотите?
– А вы?
– Нет, Ванья, ты точно дурачок. Конечно, мы сказали: убей нас. Мы же уже старые и устали жить.
– Командир знает китайский?
– Командир знает английский! Дубина! Не перебивай! Думаешь, мне легко это вспоминать?
– Молчу!
– Жить, спросил, хотите? Тогда выполняйте все мои приказы без разговоров. Кто замешкается, пристрелю. А потом мы побежали, ох как мы бежали. Потом прятались, потом ехали в товарном вагоне, наполовину зарывшись в уголь. Потом снова прятались и бежали. В общем, было не скучно. Потом нас в Советский Союз переправили, там тоже всякое-разное было. Мы даже в детском доме какое-то время жили. Молчишь?
– Молчу.
– И правильно. А теперь вопрос. Зачем, спрашивается, я тебе все это рассказываю?
– Не знаю.
– Командир пошлет нескольких лучших курсантов в командировки. В части, которые стоят на западной границе. Понимаешь?
– Кажется, да. Если летом война, то они вступят в войну одними из первых.
– Точно. А те, кто останется здесь, скорее всего, так и останутся инструкторами.
Иван, не смотревший на ситуацию под таким углом, даже немного посочувствовал товарищам, но сказать ничего не успел.
– Тебя Командир хочет оставить тут.
– Почему?! Я же вот, – Жук протянул руку с зажатым в ней беретом, который он так и не решился надеть при девушке.
– Из-за меня, Ваня, из-за меня. Командир думает, что ему удастся не пустить нас на войну. Думает, что мы две сбрендившие на почве мести малолетки.
Мэй на секунду задумалась.
– Может быть, он и прав. Он обещал, когда кончится война СССР с Германией, то Советский Союз поможет Китаю вышвырнуть японских собак в море. И мы будем в этом участвовать. Но это слишком долго! Вот он и думает, что раз ты мне нравишься и будешь на базе служить, то меньше шансов, что мы с Юи сбежим на войну.
«Я ей нравлюсь? Нравлюсь! Или это так Командир только думает? Но она же не отрицает! Да нет, я что-то не так понял. Что тут можно не так понять? Нравлюсь же, она именно так и сказала».
– Жук! Эй, ты где? Я кому тут говорю, придурошный?!
– А?
– Бэ. Слюни подбери, рот до ушей. Я кому тут стою и распинаюсь?!
– Извини.
– Извини. Взять бы у дядьки Пласта его палку да треснуть бы тебе по лбу. Короче. К чему я все это говорю. Командир тебя отпускать не хочет. Но ты мне на самом деле нравишься, и я не выйду замуж за человека, который просидит всю войну в инструкторах. Это понятно?
– Понятно. То есть это… погоди. Погоди. А если я, значит, воевать пойду, это что выходит, ты за меня замуж выйдешь?
– Быстрый какой. Мне всего пятнадцать лет.
– А ты говорила, что жених в Китае.
– Так то в Китае. А здесь рано мне о замужестве думать. Но могу пообещать, что я буду ждать тебя.

Иван поерзал, устраиваясь на мягком диване поудобнее. «Эх, всю жизнь бы так ехать, и чтобы никаких забот. Ладно, не всю жизнь, но неделю точно».
Разговор с Командиром сложился легче, чем Иван предполагал. Труднее всего было в самом начале, когда Жук пытался объяснить, зачем он, собственно, пришел. Мысли путались, слова запинались, а предложения, так те вообще старательно обтекали суть. Но в конце концов Командир понял, чего же хочет бывший курсант, и сразу стало легче.

– Так. Кажется, я тебя понял. С Мэй недавно разговаривал?
– Да.
– Ясно. Значит, остаться здесь инструктором ты категорически не желаешь?
– Да.
– И уговаривать тебя бесполезно?
– Да.
– Ясно. Конечно, можно было бы тебе просто приказать. А Мэй Лин всыпать так, чтобы неделю могла только стоя спать. Но это не наш метод. Так?
– Да. Не наш. Ой! То есть я хотел сказать – наверное. Не знаю.
– Хорошо, поступим так. Оставлять тебя здесь на самом деле расточительство. А сейчас, раз вы оба так настроены, вообще смысла нет. Хотя Мэй ошибается. Войны хватит на всех, все инструктора будут ездить в командировки на фронт. Иначе как они смогут эффективно учить курсантов? Согласен?
– Согласен.
– А чего тогда кривишься? Сказал же, не оставлю тебя тут. Смотри, вернее, внимательно слушай. Есть два варианта. Первый – это военное училище. Для тебя он предпочтительней. Выйдешь уже лейтенантом. Большой минус то, что во время войны курсы будут укороченные, то есть выпустят тебя недоучкой. – Майор сделал паузу, с интересом наблюдая за реакцией Жукова на свои слова.
– А второй вариант?
– Что, Жук, лейтенантом стать охота, а недоучкой нет?
– Вроде того. Да и вдруг война кончится, пока я учусь.
– Не хочешь, значит, рисковать.
– Не хочу.
– Понятно. Значит, слушай второй вариант. Завтра торжественный выпуск. А послезавтра отправишься на западную границу. Будешь инструктором в одном из механизированных корпусов. Вернее, в одной из рот мотопехоты. Это инициатива Георгия Константиновича Жукова. Он хочет посмотреть, что из этого выйдет и чему мы сможем бойцов научить. Но отдавать тебя кому-то насовсем я не собираюсь. Мне нужны умные командиры для своих проектов. Поэтому сразу тебе говорю: там ты прослужишь месяц-другой, и я тебя перетащу к себе. Куда, я еще не знаю. Сейчас идет работа на нескольких новых и очень важных направлениях. Минусы. Лейтенанта я тебе не гарантирую, скорее всего, с началом войны станешь, но это уже будет зависеть от тебя. Второй минус – будешь на острие немецкого наступления. Конечно, не пехота в окопах в самой мясорубке, но риск будет большой. И погибнуть там можно будет запросто. Этот вариант, как сам понимаешь, лично для меня предпочтительней. Новое оружие потребует башковитых командиров – и чтоб технику не угробить, и тактику применения как можно быстрее разработать. То есть начнешь ты с сержантской должности, но с перспективой стать командиром части. Вот вкратце как-то так.
– Я согласен на второй вариант, товарищ командир.
– Хорошо, тогда давай выметайся, – Командир протянул Ивану руку для рукопожатия, – завтра получишь подробный инструктаж, а сейчас у меня и без вас с Мэй дел по горло.

На следующий день все так и было. Торжественное построение, речи, клятва на знамени. Все слушатели кратких курсов за отличные успехи в боевой и политической подготовке получили следующее звание. А несколько человек, правда, только младшие сержанты, такие же, как и сам Иван, сразу стали сержантами старшими. Девяти курсантам Командир теперь уже официально из рук в руки вручил бордовые береты.
Далее был праздничный обед, который Командир со смехом обозвал иностранным словом «банкет». На базе вообще никто никогда не голодал, но тут повара превзошли сами себя: рыба, таявшая во рту, какие-то паштеты и караваи еще теплого пшеничного хлеба. И водка. Каждому, теперь уже официально бывшему слушателю, было налито сто полновесных граммов. За звание.
У отвыкшего от алкоголя Ивана даже в голове зашумело. Но здоровый молодой организм и хорошая закуска быстро с этой проблемой справились.
А потом его поцеловала Мэй. При всех. В губы. Да так, что в голове зашумело по-настоящему. Так, хватит. Стоп. А то уже начинает мысли обволакивать. Такое нужно держать в самом защищенном уголке сердца и вспоминать по особым случаям.
А уже ночью был подробный инструктаж, как вести себя на новом месте и чему учить мотопехоту. Тогда же старший сержант Жуков узнал, что служить ему придется в 32-м мотострелковом полку недавно сформированной 32-й танковой дивизии 4-го механизированного корпуса. А значит, ждет его дорога дальняя до славного до города Львова.
По документам ни к каким интересным бригадам он и на пушечный выстрел не приближался, а значит, и берет его остался на базе. Зато разрешили взять два подарка от «змеек». Юи со словами «ножей много не бывает» подарила ему стилет с маленькой гардой. А Мэй, его Мэй, свою фотокарточку, которая сейчас лежала в потайном кармане вместе с документами. На фото девушка была в том самом белом платье с красной вышивкой, а на обратной стороне Мэй своей рукой китайскими иероглифами написала ему древнее заклинание на удачу. По крайней мере, так ему разъяснила улыбающаяся Юи.

Состав заскрипел тормозами, выдергивая старшего сержанта из прошлого в настоящее.
– Станция «Киевская», остановка тридцать секунд, – неожиданно звонко выкрикнул машинист из своей кабины.
«Пора, – подумал Иван, вставая, – Львов ждет!»